1 НОЯБРЯ 1765 ГОДА, в день, когда должен был вступить в силу Гербовый акт, объединение ранее незначительных политиков, которых Камберленд превратил в министерство Рокингема, столкнулось с огромным количеством проблем. Самые серьезные из них были вызваны как политическими условиями Британии, так и хаосом в колониях. Некоторые из самых серьезных трудностей, действительно, вытекали из характера и личности маркиза Рокингема, первого лорда Казначейства и по умолчанию лидера администрации. В свои тридцать пять лет Рокингем был чрезвычайно богатым и хорошо связанным йоркширским помещиком, чье богатство, местная известность и сильная привязанность к партии старых вигов делали его наиболее вероятным человеком, способным унаследовать политическую мантию Ньюкасла. Два личных качества также благоприятствовали такой перспективе. Рокингем обладал необыкновенной способностью находить союзников или зависимых людей, более талантливых, чем он сам: например, сразу после вступления в должность он нанял Эдмунда Берка, тончайшего политического мыслителя XVIII века, в качестве личного секретаря и «человека дела» своей партии. Он также пользовался репутацией честного человека, что было ценно благодаря его сравнительной редкости.

Однако Рокингем — возможно, потому, что богатство, честность и приятный нрав предохранили его от грубых проявлений честолюбия, — был также ленив, рассеян и вечно опаздывал. Он не был уверен в своих политических суждениях и почти любой ценой избегал публичных выступлений — два страшных недостатка парламентского лидера. И он не мог (или не хотел) скрывать тот факт, что любил свои поместья, конюшню и народное признание гораздо больше, чем грязные дела по управлению парламентом, укреплению своей партии и власти. Подобные предпочтения и привычки, делавшие его политической диковинкой в оппозиции, настолько плохо подходили для того, чтобы возглавить правительство, что никто из знавших его людей не ожидал, что его министерство продлится более нескольких месяцев^[882].

Никто не осознавал ограниченность Рокингема яснее, чем его государственные секретари. И герцог Графтон, и Генри Конвей боготворили Великого простолюдина и мечтали, чтобы он возглавил министерство; да и сам Рокингем, по крайней мере поначалу, был с этим твердо согласен. Но Питт презрел их уговоры, отказавшись, как всегда, возглавить министерство только на своих условиях, что означало принятие должности только по прямой просьбе короля, без обязательств перед какой-либо стороной. Проходили недели, пока министры ждали хоть какого-то знака, что он услышал их обращения. Когда в январе он наконец соизволил ответить, его условия были расчетливо возмутительными: герцог Ньюкасл, единственное выдающееся лицо, имевшее в настоящее время портфель, должен был быть уволен со своего поста, чтобы Питт мог занять место лорда-хранителя печати, а Рокингем должен был уйти с поста первого лорда казначейства в пользу шурина Питта, графа Темпла^[883]. Рокингем, оскорбленный, прервал переговоры, но Графтон и Конвей продолжали надеяться, что Питта удастся как-то привлечь к работе. Таким образом, слабая администрация вскоре оказалась внутренне расколотой, поскольку ее главные должностные лица заняли позиции, не лояльные человеку, который должен был стать их лидером^[884].

Примечательно, что, пока министры пытались привлечь на свою сторону самого идиосинкразического оппозиционного политика в Британии, они не делали никаких предложений так называемым Друзьям короля — парламентской группе, которая обычно обеспечивала министерствам самую надежную поддержку. Эти пенсионеры, церковники, офицеры, шотландцы и просто люди, не имеющие места, имели около 120 голосов в Палате общин и около 60 — в Палате лордов, и при обычных обстоятельствах поддержали бы любую позицию, которую министерство пожелало бы занять. Но поскольку многие из Друзей короля были также друзьями графа Бьюта, который предоставил им должности, с которых он изгнал сторонников герцога Ньюкасла во время «резни невинных пеламитов» в конце 1762 года, новые министры отказались иметь с ними что-либо общее^[885].

Отчасти это отражало нежелание реабилитировать Бьюта, которого многие по-прежнему считали самым опасным человеком в Британии, но в основе проблемы министерства Рокингема с «Друзьями короля» лежала чисто психологическая составляющая. Люди, отвечавшие сейчас за правительство Его Величества, до вступления в должность не знали ничего, кроме оппозиции, и, оказавшись на посту, они сочли невозможным думать о влиянии на государственные дела иначе, как в качестве оппозиционных политиков. Вместо того чтобы обратиться к рычагам власти и покровительства, они искали поддержки там, где всегда находили ее раньше: в народном мнении среднего класса, шумной прессе, лондонском Сити и крупном купечестве. Таким образом, слабое, плохо руководимое, внутренне разделенное министерство лишило себя единственного крупнейшего гарантированного блока голосов в парламенте и вместо этого связало свои интересы с силами, антагонистичными нормальному осуществлению власти; и оно делало это, пытаясь разрешить кризис, который с каждой неделей казался все более вероятным, чтобы втянуть империю ногами в гражданскую войну. Неудивительно, что практически с того момента, как бездарный Рокингем унаследовал власть, Чарльза Тауншенда и его друзей можно было видеть кружащими над головой в предвкушении праздника^[886].

У них были веские основания. Сообщения, поступавшие из Америки в ноябре и декабре, ясно говорили о том, что беспорядки там были одновременно кошмарно сложными и не поддавались решению военными средствами. Поэтому не столько из принципа, сколько по необходимости ведущие фигуры из числа бывших протеже герцога Камберлендского отказались от предпочтительного ответа своего наставника. Рокингем, вероятно, первым понял, что Британия столкнулась не с одним кризисом в Америке, а с целым набором взаимосвязанных проблем, которые можно решить только путем примирения. Серия ноябрьских конференций, на которых Рокингем, как правило, консультировался не с членами Торгового совета и не с другими правительственными чиновниками, обладавшими колониальным опытом, а с богатейшими лондонскими купцами, торговавшими с Северной Америкой, убедила его в том, что эти проблемы можно рассматривать, по убыванию срочности, как экономические, политические и институциональные; и что их можно решать соответствующим образом. В декабре и январе — опять же, как правило, не на заседаниях кабинета, а на ряде ужинов и неофициальных встреч, на которые он приглашал Графтона, Конвея и других членов кабинета и других лиц — Рокингем начал обсуждать политику и тактику, которую его администрация могла бы применить в попытке сначала разрешить кризис, а затем начать перестройку имперских отношений по менее антагонистическим линиям.

Первая группа взаимосвязанных вопросов, конечно же, касалась самого Гербового акта: закона, который не работал и, по сути, никогда не мог быть ничем иным, как кинжалом в сердце империи. Практически единодушно колонисты аннулировали этот закон и тем самым так сильно нарушили торговлю, что крупные лондонские купцы, на которых Рокингем полагался в своих советах, стали испытывать крайнюю тревогу. Торговая депрессия, мучившая их с конца войны, опустилась на самое дно, а их американские корреспонденты по-прежнему были должны им огромные суммы. Если колониальная торговля или хотя бы регулярное взыскание колониальных долгов не будет восстановлено в ближайшее время, наступит финансовая катастрофа. Если колонисты не начнут снова потреблять британские товары, рабочие, занятые в отраслях, которые питали колониальные рынки, — а в их число входили, в частности, суконщики в Йоркшире, где жил Рокингем, — останутся без работы. Поскольку беспорядки в Спиталфилдсе недавно продемонстрировали тесную взаимосвязь между безработицей в промышленности и социальными беспорядками, отказ американцев от импорта британских товаров представлял собой угрозу не только для банковских балансов нескольких крупных купцов. Таким образом, на самом фундаментальном уровне анализа Рокингем пришел к выводу, что экономический аспект Гербового акта дает наиболее благоприятные основания для его отмены. В меморандуме, направленном самому себе 28 ноября, он отметил, что на предстоящей сессии необходимо «избегать обсуждения Гербового закона» до тех пор, пока «рассмотрение Н[овой] А[мерики] в коммерческом [контексте] не будет возможно… будет продолжено», а членам Парламента будет показано «большое значение торговли [с] Н[овой] А[мерикой]… для родины»^[887].