Те немногие бостонцы, которые не презирали Томаса Хатчинсона, в большинстве своем были связаны с ним по рождению, браку или деловому партнерству, и это было еще одной частью его проблемы. Никогда не довольствовавшийся тем, что был ведущим чиновником колонии Бэй во множественном числе — он получал жалованье или гонорары как лейтенант-губернатор, главный судья, судья по завещанию округа Саффолк и командующий замком Уильям, — он усердно продвигал членов клана Хатчинсонов в качестве кандидатов на государственные должности, наряду с многочисленными Санфордами, Фостерами и Оливерами, с которыми он также состоял в родстве. В этом важнейшем отношении таможенники, чьи дома, по слухам, были целью мафии, очень походили на лейтенанта-губернатора. Все они были местными жителями, зарабатывавшими на жизнь за счет пошлин. Все они слыли жадными и коррумпированными. И все они были заметно богаты. Их особняки резко контрастировали с окружавшими их домами ремесленников, лавочников и рабочих^[855].

Так личное и политическое сходились в маленьком мирке Бостона, где личные отношения мало способствовали ослаблению обиды, а воспоминания были долгими. И в этом отношении вражда Бостона неумолимо давила на Томаса Хатчинсона. Все в колонии, испытывавшей нехватку денег и погрязшей в долгах, знали, что именно он в 1749 году ввел режим твердой валюты. Если купцы благодарили его за защиту своих инвестиций от инфляции, то фермеры Массачусетса с хроническими долгами, а также торговцы и рабочие Бостона считали его своим врагом. Не случайно после 1749 года он не занимал никаких значимых выборных должностей. Чем выше губернаторы Ширли, Пауналл и Бернард поднимали его на назначаемые должности, тем ниже он опускался в общественном мнении.

Вся эта тревожная вражда расцвела вместе с пламенем костра на Кинг-стрит в сумерках 26 августа. С самого утра в Бостон прибывали люди из близлежащих городов, пополняя толпу жителей Норт- и Саут-Энда, ожидавших указаний Эбенезера Макинтоша. Бернард, опасаясь худшего, собрал свои вещи в замок Уильяма и договорился, что сам укроется там, когда начнутся неприятности. Таможенники города тоже не заставили себя ждать. Но Хатчинсон не предпринял никаких попыток избежать толпы, кроме того, что решил остаться в этот вечер дома, а не ужинать в ресторане. Он отказывался верить, что они могут ненавидеть его так сильно, как это было на самом деле^[856].

Собравшиеся на Кинг-стрит люди скандировали «Свобода и собственность!», что, как с горечью заметил Бернард, давало «обычное уведомление о намерении разграбить и разнести дом», и разделились на две группы^[857]. Первая направилась к дому Чарльза Пакстона, таможенного инспектора и маршала Бостонского вице-адмиралтейского суда. Пакстон снимал жилье, но толпа обнаружила, что его хозяин дома и с готовностью проявил доблесть, предложив им бочонок пунша. Освежившись, они отправились к особняку Бенджамина Халлоуэлла, таможенного контролера, где выпили еще немало, пока разграбляли дом, круша интерьер и его содержимое. Тем временем в доме регистратора вице-адмиралтейского суда Уильяма Стори другая половина толпы осушала винный погреб, ломала мебель, окна и фарфор, а также предавала огню папки с нерассмотренными таможенными делами. Таким образом, когда обе половины толпы воссоединились, чтобы заняться оставшимися делами вечера, они уже успели употребить изрядное количество алкоголя, что почти наверняка способствовало их удивительно буйному поведению, когда они добрались до красивого георгианского дома Томаса Хатчинсона.

Лейтенант-губернатор ужинал со своей семьей, когда к нему прибежали запыхавшиеся гонцы и предупредили, что толпа уже на подходе. Как позже рассказал Хатчинсон агенту провинции Ричарду Джексону, они бежали

в соседний дом, где я был за несколько минут до того, как эта адская команда набросилась на мой дом с яростью дьявола и в мгновение ока топорами выломала двери и ворвалась внутрь. Мой сын, находившийся в главном входе, слышал их крики: «Черт возьми, он наверху, мы его возьмем». Одни сразу же побежали наверх, другие заполнили комнаты внизу и подвалы, а третьи остались без дома, чтобы там работать. Вскоре в дом, где я находился, одно за другим стали приходить сообщения о том, что толпа преследует меня, и я был вынужден удалиться через дворы и сады в более отдаленный дом, где оставался до четырех часов, а к этому времени от одного из лучших домов в провинции остались лишь голые стены и пол. Не довольствуясь срыванием всех переплетов и вешалок и раскалыванием дверей на куски, они сбили перегородки, и хотя только это стоило им около двух часов, они срубили купол или фонарь и начали снимать шифер и доски с крыши, и только приближение дневного света помешало полному разрушению здания. Садовая ограда была повалена, а все мои деревья и т. д. сломаны до основания. Таких руин в Америке еще не видели. Кроме моей плиты и семейства Пиктов, домашней мебели всех видов, моих собственных детей и слуг, они унесли около 900 фунтов стерлингов деньгами и опустошили дом от всех вещей, кроме части кухонной мебели, не оставив в нем ни одной книги или бумаги, и разбросали или уничтожили все рукописи и другие бумаги, которые я собирал в течение 30 лет вместе, кроме большого количества публичных бумаг, находившихся на моем хранении.

Следующее утро выдалось прохладным, и Хатчинсон — двенадцатью часами ранее один из самых богатых людей в Массачусетсе — обнаружил, что у него нет пальто, чтобы защититься от холода, кроме того, которое ему одолжил хозяин. Он потерял практически все свои личные вещи. Он сказал Джексону, что, по его мнению, сумма ущерба не может быть меньше трех тысяч фунтов стерлингов, и заключил — поскольку одними деньгами невозможно измерить то, что потеряла его семья: «Вы не можете представить себе, в каком жалком состоянии мы находимся»^[858].

Однако Хатчинсон был убежден, что «Верная девятка» — «подстрекатели первой толпы» — никогда не планировали, что разрушения зайдут так далеко. На следующий день после бунта политические лидеры провинции и города сделали все возможное, чтобы восстановить порядок. Хатчинсон выразил надежду, что их «презрение к этому беспрецедентному безобразию» принесет пользу из того зла, которое выпало на долю его и его семьи, но он остался в недоумении от свирепого «негодования народа против гербового сбора». Он с содроганием думал о его последствиях. Генеральный суд, думал он, не посмеет «принудить или, скорее, посоветовать уплатить его». Но что можно было сделать? Налог был так устроен, что ни одно дело или судебное разбирательство не могло вестись без гербовой бумаги. Если провинция не подчинится, то «вся торговля должна прекратиться, все суды пасть, а вся власть — прекратиться». Если парламент отменит налог, это «поставит под угрозу потерю их власти над колониями», если же он решит принудить к подчинению «внешней силой», то рискует «полностью и надолго отчудить привязанность». Размышляя о разрушении своей личной жизни, этот мастер политического среднего пути оказался не в состоянии представить себе альтернативу между анархией, с одной стороны, и жестокими репрессиями — с другой. В конце концов ему оставалось только молиться, чтобы «бесконечно мудрый Бог» указал парламенту выход из лабиринта насилия, в котором он, его колония и империя, которую он любил, казались безнадежно потерянными^[859].

Когда Хатчинсон писал свое жалобное письмо Ричарду Джексону, он еще не знал, что беспорядки охватили и другие города, помимо Бостона. Сравнительно контролируемые действия толпы 14 августа, которые так быстро привели к отставке Эндрю Оливера с поста распространителя марок, казалось, продемонстрировали практическое средство предотвращения вступления закона в силу. Когда весть об этом дошла до других колоний, члены «Лояльной девятки» — группы, часто называвшей себя «Сынами свободы» после речи полковника Барре, которая теперь приобрела известность, сравнимую с «Решением Виргинии», — принялись набивать чучела, возводить виселицы и поднимать толпы, чтобы настроить мастеров по изготовлению марок на сотрудничество. И нередко они обнаруживали то же, что и «Верная девятка» 26 августа: толпы, поднявшись, могут сами определять свои планы. Жители Род-Айленда впервые проиллюстрировали этот принцип на следующий день после того, как бостонская толпа разрушила дом Хатчинсона^[860].