Для нового министерства было характерно, что Камберленд и Рокингем не отводили герцогу Ньюкаслу никакой роли в управлении патронажем и тем самым лишили себя самой полезной услуги, которую старый герцог еще мог оказать. Как правило, люди, выбранные на самые влиятельные посты, обладали наименьшим политическим опытом. Конвей, которому было сорок восемь лет, был самым старшим из руководителей администрации, и он единственный занимал предыдущую должность (секретаря лорда-лейтенанта Ирландии). Рокингему было тридцать пять лет, а Графтону — всего тридцать; ни один из них не занимал даже незначительных постов. Только Камберленд выполнял крупные административные функции, но они были исключительно военными. Кроме того, герцог страдал ожирением, параличом и был очень слаб. Его близкие отношения с королем могли бы поддержать его администрацию, но без него это было бы министерство без центра, без силы и без авторитета. Если у министров были известные взгляды, их можно было определить исключительно с точки зрения их несогласия с Гренвиллом; в остальном у них не было ни общего чувства политики, ни направления. Даже король в какой-то степени понимал, какой бесперспективный кабинет у них получился. Но он отчаянно хотел избавиться от Гренвилла и поэтому предложил им свою безоговорочную поддержку^[837].

Король и его дядя делали все возможное, чтобы скрыть тот факт, что они создают новое министерство, но ничто не могло остановить поток сплетен при дворе. К первой неделе июля Гренвилл понял, что с ним покончено, и решил уйти до того, как его уволят. Поэтому 10 июля он посетил королевский прием, чтобы передать печати своего кабинета и в последний раз прочитать королю лекцию в том напыщенном стиле, который вызывал у Георга отвращение при виде его. В качестве текста для последней проповеди он выбрал колониальную политику, заявив королю,

что понимает, что план его новой администрации полностью перечеркивает прежний; что ни одна мера не была принята без одобрения Его Величества, и он не знает, как дать себя убедить увидеть ее в столь ином свете, особенно в отношении правил, касающихся колоний; что он просит Его Величество, поскольку он дорожит собственной безопасностью, не позволять никому советовать ему разделить или провести границу между его британскими и американскими владениями; что его колонии являются самой богатой драгоценностью его короны; что со своей стороны он должен единодушно придерживаться своих прежних взглядов как в парламенте, так и вне его; что все, что было предложено в парламенте, должно подчиняться приговору, вынесенному ему там, но что если кто-либо осмелится нарушить правила, установленные для колоний, путем медлительности в их исполнении, он должен смотреть на него как на преступника и предателя своей страны^[838].

Не провести границу между его британскими и американскими владениями: в этом была суть дела. Все усилия Гренвилла по созданию прочных имперских отношений были направлены на интеграцию колоний в британскую государственную систему и подчинение колонистов суверенной власти короля в парламенте. По его логике, колонии и королевство должны были объединиться в союз, подобный тому, что заключили Шотландия и Англия в 1707 году, распространив власть метрополии на еще более отдаленную периферию, образовав большую Великобританию. Гренвилл не верил в то, что люди, которые придут ему на смену, будут видеть эти проблемы так ясно, и поэтому посвятил последние минуты своего правления тому, чтобы донести до короля их важность. Георг слушал так же вежливо, как и обычно — «не вменяя в вину», отметил Гренвилл, но и «не давая слова одобрения» и ничего не обещая^[839]. Король, очевидно, намеревался поддерживать своих новых слуг. Однако будут ли они придерживаться политики своего предшественника, полностью зависело от обстоятельств, с которыми они столкнулись, от того, какие неизвестные события ждали их впереди, от чистой случайности — насколько Гренвилл знал. Как оказалось, все это очень скоро подвергнет новых министров и веру короля в их решения испытанию.

ГЛАВА 68

Собрания колеблются

лето 1765 г.

НОВОСТЬ О ТОМ, что парламент принял колониальный Гербовый акт, пришла в Америку примерно в середине апреля, когда лейтенант Фрейзер греб к форту де Шартр, а король сообщал Гренвиллу, что ему нужен регент, готовый принять власть в случае его смерти. Подобно прибытию Фрейзера и просьбе короля, которые положили начало неделям неразберихи, лишь позже завершившимся драматическими последствиями, известие о принятии Гербового акта открыло затянувшийся период неопределенности. Хотя большинство провинциальных ассамблей заседали на весенних сессиях, когда пришло известие о принятии закона о гербе, реакция их членов варьировалась в диапазоне, не превышающем расстояние, отделяющее амбивалентность от апатии. В то время как в мае и июне газеты публиковали отчеты об акте и анализировали его последствия, в залах провинциальных домов звучали речи о необходимости поддерживать общественные дороги и защищать скот от хищников. Даже в тех местах, где можно было ожидать услышать призывы ораторов к защите прав англичан или обязанности противостоять тиранам, эхом звучало лишь смущенное молчание.

Собрания Род-Айленда, Коннектикута, Нью-Йорка, Пенсильвании, Массачусетса и Виргинии уже обращались с петицией против колониального Гербового закона, но во всех шести провинциях новость о принятии закона вызвала лишь колебания. Законодатели Род-Айленда, Коннектикута и Нью-Йорка вообще воздержались от каких-либо действий. В Пенсильвании, где антипроприетарная партия была занята тем, что наверстывала упущенное на последних выборах, агитация за королевское правительство продолжала поглощать все политические силы. Взяв пример с писем Франклина, лидеры партии — Джон Хьюз в ассамблее и Джозеф Галлоуэй в период вынужденного отдыха, последовавшего за его поражением на выборах, — делали все возможное, чтобы способствовать соблюдению акта. Хьюз с радостью воспринял новость о своем назначении на должность мастера печати провинции, будучи уверенным, что партия собственников не сможет оказать серьезного сопротивления в законодательном собрании. В конце концов, собственники были креатурами губернатора, а работа губернатора заключалась в обеспечении соблюдения законов; распространение марок Хьюза давало ему определенное покровительство в виде выдвижения на подчиненные должности, которое он мог использовать для поддержки интересов своей партии. Гэллоуэй собирался писать газетные статьи, чтобы объяснить скептически настроенной публике, как это мог бы сделать Франклин, «разумность того, что мы облагаемся налогами». Ни Хьюзу, ни Гэллоуэю не нравился Гербовый закон, но необходимость обеспечить его соблюдение Пенсильванией отменяла все сомнения. Благосостояние их партии и ее кампания за королевское правительство требовали не что иное, как безупречной лояльности короне. Аналогичным образом местные соображения приглушили реакцию политиков Массачусетса на Гербовый акт; но там нежелание критиковать парламент проистекало из других источников^[840].

Городское собрание Бостона, питбуль политики колонии Бей, собралось 13 мая, чтобы поручить своей делегации в законодательном собрании координировать противодействие акту, объединив усилия с ассамблеями других колоний. Это распоряжение повторяло инструкции предыдущего года, в результате которых Джеймс Отис захватил руководство комитетом по переписке собрания и использовал его для распространения своих взглядов на права колонистов. Только ловкое маневрирование Томаса Хатчинсона не позволило тогда партии страны сохранить инициативу. Однако на этот раз придворной партии не потребовалось вмешиваться, чтобы помешать оппозиции организовать активный протест против британской политики или помешать усилиям ассамблеи по развитию межколониального сотрудничества. Партия страны слепо шаталась во время весенней законодательной сессии не потому, что Томас Хатчинсон нанес ей тяжелый удар, а потому, что это сделал Джеймс Отис.