Не было более убедительной демонстрации глобального охвата, который армия и флот приобрели во время Семилетней войны. Во всей военной истории Европы ничто не могло сравниться с этим. Даже когда правительство столкнулось с беспрецедентными послевоенными проблемами — Уилкс выступал против министров, а лондонская толпа выражала свое одобрение, — завоевание, казалось, утвердило непобедимость Британии. Даже больше, чем Гавана, подвиг Дрейпера стал венцом самой славной войны Британии, и в нем британский народ в последний сияющий миг увидел отражение всей славы своей нации. Но чего они не видели (и, возможно, не поняли бы, если бы увидели), так это значения того, что произошло после того, как завоеватели подняли «Юнион Джек» на флагшток Манилы.

В отличие от Канады, Гваделупы, Мартиники и Гаваны, жители Филиппин не выходили массово торговать с британцами. Вместо этого Ост-Индская компания, которой Дрейпер передал управление в ноябре 1762 года, так и не установила контроль над архипелагом, да и вообще над какой-либо территорией за пределами непосредственной близости от самой Манилы. Дон Симон де Анда, младший судья королевской Ауденсии (верховного суда), сумел выскользнуть из города во время осады и бежать в провинцию Пампанга на северном берегу Манильского залива. Там, в городе Баколор, расположенном в тридцати пяти милях от Манилы, он создал временное правительство и начал организовывать армию. Высшие офицеры испанской колониальной администрации не решались присоединиться к нему, но тысячи филиппинцев не стали этого делать. Вскоре партизанская армия Анды насчитывала десять тысяч человек, и хотя более семи тысяч из них не имели оружия более грозного, чем луки и стрелы, они все равно лишили британцев контроля над всем, что находится за пределами Манилы и Кавита. Несмотря на новости о подписании договора, Анда отказывался соглашаться на перемирие, пока в марте 1764 года из Лондона не пришел приказ, возвращающий архипелаг под контроль Испании. Даже тогда он не приказал своим людям сложить оружие до прибытия нового испанского губернатора. В последний день мая 1764 года Анда во главе колонны туземных солдат вошел в Манилу, чтобы принять город от его британских правителей. Любой случайный прохожий мог бы сделать вывод, что он стал свидетелем капитуляции британцев^[679].

Управление Манилой со 2 ноября 1762 года по 31 мая 1764 года обошлось Ост-Индской компании более чем в 200 000 фунтов стерлингов сверх ее скромной доли в добыче и ничтожной прибыли от торговли. Завоевание Манилы отличалось от других британских заморских побед тем, что оккупанты колонии отказались покоряться ни силой, ни торговлей. Любой человек, обративший внимание на историю оккупации Филиппин Великобританией к моменту ее окончания, вполне мог бы задуматься над ее подразумеваемыми уроками в отношении взаимоотношений между оружием и торговлей, лояльностью и империей. В филиппинском эпизоде, как ни в каком другом эпизоде Семилетней войны, принципы имперского владычества проявились с безошибочной ясностью. Военная мощь, особенно военно-морская, может привести к созданию империи, но сила сама по себе никогда не сможет контролировать колониальные зависимости. Только добровольная преданность или, по крайней мере, молчаливое согласие колонистов могли сделать это. Флаги, губернаторы и даже гарнизоны были, в конечном счете, лишь символами империи. Торговля и лояльность были ее неотъемлемыми элементами, и когда колониальное население, отказавшееся от подданства, отказывалось и от торговли, владычество империи не простиралось ни на ярд дальше дальности выстрела ее пушек.

ГЛАВА 54

Англо-Америка в конце войны: хрупкость империи

1761–1763 гг.

К весне 1763 года прошло два года с тех пор, как лидеры Великобритании уделяли Северной Америке более чем эпизодическое внимание. У министров, озабоченных окончанием войны и страдающих от нестабильной внутренней политики, было мало причин беспокоиться о секторе, в котором боевые действия были закончены. Восстание чероки, конечно, вызывало беспокойство. Однако Грант, очевидно, восстановил порядок на границе Каролины; Амхерст инициировал реформы в сфере индейской торговли и начал регулировать заселение глубинки; а Джонсон на конференции в Детройте в сентябре 1761 года склонил бывшие союзные французам народы внутренних земель принять короля Георга в качестве своего нового отца. В некоторых отношениях колонисты доставляли больше хлопот, чем индейцы, но они не совершали ничего настолько возмутительного, чтобы требовать принятия мер. Поэтому Уайтхолл мог позволить себе игнорировать Америку, что и делал.

И для министров, и для главнокомандующего главное значение материковых колоний после завоевания Канады заключалось в их способности продолжать обеспечивать провинциальные войска, и они делали это в достаточной мере. Правда, законодательные органы колоний не считали интуитивно очевидным, почему они должны продолжать собирать и оплачивать солдат после того, как Канада пала и угроза индейских набегов исчезла. Но губернаторы, такие как новый глава администрации Массачусетса Фрэнсис Бернард, поспешили напомнить своим членам ассамблеи, что они «не должны думать, что если война не бушует в ваших собственных дверях, то вы можете быть беспечными ее зрителями», и представители в большинстве своем отреагировали хорошо^[680].

Продолжение парламентских субсидий помогает объяснить готовность представителей различных колоний прислушаться к призывам империи. Но факт остается фактом: большинство ассамблей проявили энтузиазм, почти сравнимый с тем, что они демонстрировали в 1759 и 1760 годах. Только две колонии, обе из которых были разделены хроническими спорами, отказались от призыва провинциалов в 1761 и 1762 годах: Мэриленд, который придерживался своего избитого пути неучастия, и Пенсильвания, где ассамблея вернулась к борьбе с семьей Пеннов, как только индейцы перестали быть активными врагами. Другие провинции сделали все возможное, чтобы выполнить требование короны о предоставлении двух третей от того количества мужчин, которое они собрали в 1760 году. В общей сложности четыре колонии Новой Англии, а также Нью-Йорк, Нью-Джерси, Виргиния и Каролина в 1761 году собрали 9 296 человек. В 1762 году, когда война с чероки закончилась и войска с нижнего юга не требовались, те же колонии, за вычетом Каролинских, поставили 9 204 человека. Эти цифры составили, соответственно, 80 и 90 процентов от общего числа запрошенных — уровни, которые в ретроспективе могут показаться свидетельством высокого энтузиазма в отношении империи. Возможно, не менее примечательной была готовность провинций Новой Англии набирать людей на полный год. Как в 1761-62, так и в 1762-63 годах более 1000 жителей Новой Англии без принуждения или мятежа зимовали в гарнизонах от Галифакса до Освего^[681].

И все же, как ни готовы были правительства большинства колоний предложить своим жителям военные услуги, колонисты и их законодательные органы произвели на людей, управлявших империей, не лучшее впечатление, чем когда-либо. Амхерст, обязанный поставлять войска для вест-индских экспедиций, но не имевший возможности отправлять батальоны красных мундиров до тех пор, пока провинциалы не освободят свои посты, презирал американцев, которые всегда прибывали с опозданием и проявляли инициативу лучше всего, когда дело доходило до растраты пайков и жалованья. Для него каждый случай недобросовестного поведения и каждый случай невыполнения квоты на призыв свидетельствовали о плохом характере колонистов и корысти их правительств — черты американской жизни, которые он привык ожидать и ненавидеть. Но главнокомандующий, как правило, оставался при своем мнении и жаловался своему начальству более горько, чем провинциальным законодательным органам. Поэтому донесения Амхерста, наряду с более старыми жалобами Лаудуна и Брэддока, накапливались в Лондоне, где они составляли последовательную схему, на основе которой министры понимали характер и патриотизм американцев. Однако, как бы ни были они тревожны, подобные свидетельства не вызвали никаких официальных действий. Даже возмущение секретаря Юга лорда Эгремонта тем, что, по его мнению, пенсильванцы «преднамеренно решили не оказывать никакой помощи», как только «непосредственная опасность будет удалена от их собственных дверей», вызвало лишь раздраженное письмо исполняющему обязанности губернатора провинции^[682].