К осени 1761 года долины рек Йоугиогени, Мононгахела, Лойалханна и Аллегени вверх по течению от Питтсбурга стали привлекать поселенцев и охотников в таком количестве, что комендант форта Питт счел необходимым издать прокламацию, запрещающую селиться иначе, чем в специально отведенных местах. В конце концов он приказал сжечь дома скваттеров. Под таким давлением официально разрешенное поселение у развилок Огайо быстро росло: его жители вырубали леса на топливо и стройматериалы, засевали поля кукурузой и бобами, открывали школу для своих детей, строили дома и амбары, магазины и склады, мельницы, печи для обжига кирпича и таняры, рыли карьеры для добычи камня и извести и открыли угольную шахту на холме с видом на Мононгахелу^[617].

Питтсбург и даже небольшие поселения, выросшие на Ниагаре, в форте Стэнвикс, на озере Шамплейн и в других местах рядом с пограничными крепостями, были крупнее и навязчивее, чем когда-либо существовавшие французские торговые посты. Индейские вожди прекрасно понимали, что поселенцы не обязательно пришли торговать с ними и жить среди них мирно. Хотя многие из них действительно приехали как торговцы, чье присутствие было, по крайней мере, в целом желательно, многие приехали заниматься земледелием и охотой — деятельностью, которая напрямую конкурировала с индейским пропитанием. Кроме того, эти фермеры и охотники были носителями взглядов, сформированных семью годами кровавой войны в глубинке, и отнюдь не благосклонны к индейцам. Однако каким бы разрушительным и угрожающим ни было их присутствие, ни один нативистский лидер не мог надеяться изгнать их силой, не столкнувшись сначала с солдатами фортов — войсками, которые были одновременно более чуждыми, более многочисленными и более хорошо вооруженными, чем когда-либо были французы.

Таким образом, то, что казалось Амхерсту разумным и экономичным решением проблем снабжения гарнизонов и контроля иммиграции пограничных семей на индейские земли, выглядело для индейцев, торговавших в фортах, как нечто иное: колонизация после завоевания. Убеждая их отказаться от французского союза, англичане обещали открыть обильную торговлю на выгодных условиях, а по окончании войны вывести своих солдат. Но в 1761 году и в последующие годы индейцы все чаще стали понимать эти обещания как ложь. Как иначе они могли истолковать неудачу британцев в выводе войск с запада? Как еще они могли объяснить рост гражданских общин вокруг фортов, или резкий отказ Амхерста дарить подарки, или новые правила торговли, которые сделали их одновременно беззащитными и зависимыми? Однако в конце 1761 года сэр Джеффри Амхерст не замечал забот индейцев, поскольку у него было достаточно собственных проблем.

ГЛАВА 49

Проблемы Питта

1761 г.

В ЛОНДОНЕ у Уильяма Питта тоже были проблемы — политические, которые превосходили все, с чем Амхерст столкнулся в Америке. Они определят дальнейший ход войны и ее завершение, а также окажут глубокое влияние на политику критического десятилетия в истории Великобритании и Америки. Чтобы понять их, нам нужно осознать, что в конце 1760 года Уильям Питт был самой влиятельной фигурой в британской политике, но его власть зависела от двух факторов, которые он не мог контролировать. В большей степени, чем даже сам Питт, его судьба была заложницей характера нового короля и хода зашедшей в тупик европейской войны.

Георгу III было двадцать два года, когда он взошел на трон, он был ограниченным, незрелым человеком, и его слишком легко было недооценить. Его отец, Фридрих Льюис, принц Уэльский, умер, когда Георгу было всего тринадцать лет. Фридрих отверг преданность его отца и деда Ганноверу, а также их приверженность партии вигов. Если бы он был жив, то, несомненно, стремился бы сделать монархию символически центральной частью британской национальной идентичности, которая все еще формировалась. К моменту смерти Фридриха Джордж был уже достаточно взрослым, чтобы впитать его амбиции, но ему было суждено провести свои подростковые годы в Лестер-Хаусе — центре «возвратного интереса» и самом сердце оппозиции ко двору и его политике. В силу своей юности Джордж, как законный наследник, был скорее наблюдателем, чем действующим лицом в планах своей матери, вдовствующей принцессы Августы, и своего воспитателя, лорда Бьюта. Поэтому он всецело проникся их взглядами на политику и политиков, приправляя их своим собственным убеждением, что люди и проблемы должны быть разделены на морально абсолютные категории добра и зла. Джордж неохотно учился — очевидно, он не читал до восьми лет и писал как ребенок до подросткового возраста, — но, как и многие поздно расцветающие дети, он добился больших успехов в конце подросткового возраста. В момент его вступления в должность ни один осведомленный наблюдатель не мог не заметить его выдающегося интеллекта и не разглядеть странный перекос, который придали ему эмоции^[618].

Не ограниченность ума, а определенные особенности личности сделали нового короля проблемной фигурой для Питта и остальных членов правящей олигархии Британии. Георг был непоколебимо предан людям, которым доверял, и идеям, которые считал истинными; он вел себя так, что современный психолог мог бы расценить его как одержимого. В молодости он выработал удивительно регулярные привычки. С возрастом они становились все более жесткими: например, каждый день своей взрослой жизни он ел практически один и тот же обед (хлеб, суп, свеклу или репу, баранину, варьируя только по воскресеньям, когда он позволял себе ростбиф). Регулярность его вкусов свидетельствовала о глубоком стремлении к порядку. Не случайно он стал великим коллекционером картин Каналетто и хитроумных орреров и хронометров, ведь и Каналетто, и часовой механизм давали ему уверенную точность, которой он искал во Вселенной и жаждал в человеческих отношениях^[619].

Меркантильный, блестящий и харизматичный Уильям Питт в зените своего могущества казался Джорджу именно тем человеком, который наиболее опасен в политике. Когда-то Питт был любимцем Лестер-Хауса и казался принцу образцом принципов, которые станут спасением Британии: неподкупность в политике, отказ от фракционности и корысти, а также отказ поступиться британскими интересами, позволив внешней политике руководствоваться интересами Ганновера. Все, что Джордж ненавидел в своем деде, особенно его партийность и привязанность к «этому ужасному курфюршеству», Питт отвергал еще до того, как стал главным министром. Но союз Питта с Ньюкаслом, его волюнтаристское решение участвовать в континентальной войне, его готовность заискивать перед старым королем, не обращая внимания на прежние принципиальные высказывания, — все это помогло убедить Джорджа в том, что Питт — человек без моральных качеств и вообще не заслуживающий доверия. Отказ Питта вмешаться в дела короля и сохранить репутацию генерала Блая после катастрофы при Сен-Касе, его отказ от советов, которые давал любимый Джорджем Бьют, и его готовность отказаться от связей с Лестер-Хаусом, как только они стали неудобными: все это доказало принцу, что Питт — «самый бесчестный из людей… самый черный из сердец»^[620].

Больше всего на свете Джордж хотел стать королем, стоящим над партией, как когда-то казалось Питту: королем всего народа Великобритании, каким хотел быть его отец, а не просто слугой — как его дед — олигархов-вигов, контролировавших Палату общин. В своем первом обращении к парламенту он не преминул заявить, что превозносит «имя Британии», и от всей своей неокрепшей души говорил об этом. Он намеревался служить интересам всех британцев, шотландцев, валлийцев и англичан, и прежде всего он понимал, что для этого необходимо прекратить то, что в своем инаугурационном заявлении Тайному совету он попытался назвать «кровавой войной». Попытался, потому что Питт заранее уловил его тон и настоял на том, чтобы он изменил слова на «дорогостоящую, но справедливую и необходимую войну», которую он будет вести «в согласии с нашими союзниками», пока не удастся добиться «почетного и прочного мира»^[621]. Новый король согласился. Но его не убедили ни в справедливости, ни в необходимости войны, и с самого начала своего правления он поставил целью не только закончить ее, но и положить конец политическому восхождению человека, с которым он связывал ее продолжение. Интересы всего народа, считал Георг III, больше не отвечают интересам Уильяма Питта; их лучше защитит британец с таким же искренним и беспристрастным сердцем, как и он сам, граф Бьют.