Конечно, с чёрной неблагодарностью, к счастью, встречаешься не часто. Явление нетипичное. Между прочим, учёные предполагают, что доисторический бородатый Блондин, извлечённый Брюнетом из ямы, а затем отказавший ему в помощи, — тоже был нетипичным. Даже для того далёкого времени. Человек по своей природе добр.

1968

ФИЛОЛОГИ НА ПРИВАЛЕ

Обычно считают, что привалы бывают только у охотников и у солдат.

Это неправильно. Привалы бывают и у филологов — у тех, что участвуют в экспедиции по сбору произведений устного народного творчества.

Где только не побывают неутомимые подвижники-энтузиасты, в какие не заглянут дальние углы, чтобы услышать доселе неизвестную им сказку, песню, мудрую пословицу!

Вот так ходят-бродят, а потом, естественно, привал.

… Два фельетониста, назовём их Первый и Второй, расположились на отдых. Конечно, на окраине села. В литературе не принято, чтобы путники останавливались в центре, и я не хочу нарушать эту святую традицию.

Далее всё тоже традиционно. Они лежали, конечно, на сеновале. Безусловно., уже вечерело, и скот уже прогнали. И разумеется же, по всему селу плыл неповторимый аромат парного молока.

Можно было бы для описания обстановки привести ещё ряд деталей. Но дело не в них. Дело в том, что два филолога беседовали, делясь своей литературной добычей.

— Ах, какие любопытные перлы встречаешь в устном творчестве! — восхищённо сказал Первый.

— Это верно, — поддержал Второй. — Сколько лет посвятил фольклору и не перестаю изумляться!

— Да, да! Вот, например, сегодня я услышал сказку!

— Сказку? Ну, ну!

И Первый стал рассказывать.

* * *

В некотором царстве, в тридевятом государстве жил да был царь Террикон.

И слава о нём шла далеко-далеко.

Другие цари славились воинственностью, жестокостью. А Террикон славился тем, что был очень чувствительным и очень часто расстраивался.

Он хотел, чтобы всё было в его царстве-государстве хорошо, и если вдруг узнавал, что что-то плохо, то впадал в грусть, и ему давали успокаивающие королевские капли.

И придворные делали всё, чтобы его не расстраивать.

— Сколько бочек мёда, сколько пудов пеньки, сколько баранов в моём царстве-государстве? — спрашивает царь первого министра.

— Десять тысяч бочек мёда, сто тысяч пудов пеньки, миллион баранов, — отвечает министр, не задумываясь.

А у царя на глазах, слёзы.

— Плачете, ваше величество?

— Плачу.

— Мало, что ли?

— Мало.

— Ну, тогда, значит, я ошибся. Значит, больше.

— Вот то-то же. Пошли во все концы моего царства-государства арифметиков, чтобы сосчитали, чего я сколько.

Поскакали гонцы во все концы, возвратились и принесли первому министру большую-пребольшую бумагу с докладом.

Смотрит он на бумагу, и глаза его гневом разгораются.

«Мёду негусто, в смысле пеньки пусто, баранов встречали, но немного».

— Что вы тут мне понаписали? — кричит министр.

— Что видели, — отвечают арифметики, — что знаем. Мы же во всех концах бывали.

А министр ещё пуще злится…

— Получается, что вы во всех концах были и всё знаете, а мы посерёдке сидим и ничего не знаем? Поймите, нельзя так писать: расстроится. И без того бессонницей страдает. Забирай назад свою докладуху и переделывайте.

— А как переделывать? — спрашивают арифметики.

— Эх вы, те???! — вздыхает министр. — Образованные люди, а учить вас надо. Первая часть положительная — это пять шестых доклада, вторая часть отрицательная — одна шестая.

— Это так обязательно? — удивились арифметики. — А может быть, хотя бы две шестых?

— Ни-и-и-когда. Расстроится.

— Поняли, — сказали арифметики. — Дальше…

— Дальше слог. Само слово. Слово должно быть ласковое. Вот вы тут пишете: «… к тому же кое-где мёд воруют». Грубо. Прочтёт — расстроится. Нет воровства! Имеют лишь место отдельные случаи, когда некоторые граждане, являясь невольной жертвой предрассудков далёкого прошлого, путают своё личное имущество с имуществом казённым. Вот как! Или ещё: «взятки». Мягче надо! Знать надо, для кого вы всё это пишете. Нет взяток. Но, конечно, случаются порой факты, когда рассеянные столоначальники берут у благодарных им люден небольшие суммы денег, по неосторожности не оговаривая сроки возвращения упомянутых сумм кредитору.

— Понятно, — кивнули своими учёными колпаками арифметики. — Но мы же арифметики. Насчёт невольных жертв и рассеянных столоначальников это у нас краем— боком. А как же с цифрами?

— Цифры я беру на себя, — ответил первый министр. — Вы, скажу я вам прямо, по-мужицки, не очень сильны в статистике, то есть в цифросчете. Статистика — такого слова нет, оно появится потом.

И ушли арифметики. И пришли потом с новым докладом. С мягким таким. Ласковым.

— Так сколько бочек мёду в моём царстве-государстве? — спрашивает Террикон своего первого министра. — Сколько пудов пеньки? Сколько баранов?

— Сто тысяч бочек мёду, миллион пудов пеньки, десять миллионов баранов, — отвечает первый министр. — По уточнённым данным…

А у царя на глазах слёзы, и министр поправляется:

— По уточнённым данным, но не окончательным…

А царь говорит:

— Не потому плачу, что плохо, а умилен тем, что хорошо. Значит, дочь мою Олену замуж выдавать можно.

И решил я: тому, кто её руки будет достоин, полцарства отдать. Половину того, что ты назвал.

Первый министр тихонько за с??? хватается: где оно, всё это названное? Но деваться некуда.

— Хорошо, — говорит, — по вашему повелению отдадим. Но одного этого мало…

Хитрый он был, первый министр.

— Мало? — переспросил царь. — А что же ещё надобно?

— Славу вашу увековечить надо. Чтобы прошли века…

— А как это у-ве-ковечить? — заинтересовался царь.

— А в заморских дворцах принято, чтобы во всех залах картины висели. И чтобы рассказывали они современникам и далёким потомкам, как всё при великом Терриконе было благоуханно. А с картинами мы пока поотстали.

Как заплачет царь Террикон, как запричитает:

— Поотстали? То вдруг всё хорошо было, а то поотстали?

— Не плачьте, ваше величество, — утешил царя первый министр. — Есть выход. Дать в приданое вашей лучезарной дочери вместе с полцарством: целую картинную галерею… то есть не галерею: это слово появится потом… подарить целое картиносмотрилище. А для того послать художников во все концы, дать им кистей поболе и холста неограниченно — и пусть работают! А со свадьбой повременить.

И согласился царь, что ради такой великой цели со свадьбой можно и повременить. Так и до сих пор тянут.

Приносят художники первому министру свои картины, а он всё решительно отметает:

— Ни-и-когда! Расстроится. Что вы тут понарисовали?

— Пейзаж. Деревня, которой угрожает извергающийся вулкан.

— Погасите вулкан. Они у нас не извергаются. Ни-и-когда!

— Но «Гибель Помпеи»?

— «Гибель Помпеи» будет нарисована спустя пятьсот лет после нас, и я за это не отвечаю… Ну-ка дальше. Что тут?

— Разлив реки…

— А к чему разлив? Пусть речка течёт, как ей положено! Всё переделать. Всё переделать. Вы понимаете, для кого вы работаете, чьи светлые очи будут разглядывать ваши картины?!

Так берег первый министр своего повелителя. Не хотел он его расстраивать…

* * *

Закончив рассказывать сказку, Первый спросил Второго:

— Ну? Здорово?

— Замечательно!

— Серьёзно?

— Изумительно!

— Честное слово?

— Восхитительно! Ну, что ты меня допрашиваешь? Я на твоём месте эту сказку включил бы в свой доклад об экспедиции.

— Вот это уже ни к чему, — мгновенно посерьёзнев, сказал Первый.

— Как ни к чему?

— А так. Услышит ректор — расстроится!

1969

СЕКРЕТЫ КОТА ТИМКИ