— Вам же русским языком сказали: не про-да-ют-ся.

— В магазине — и не продаются? А я уж хотел вам благодарность написать.

— Вы что, правда, не понимаете русского языка?

Тогда другая продавщица говорит:

— Вика, он действительно не понимает. Он не наш. По всем манерам. Он иностранец. — И в мою сторону: — Парле ву франсе?

Я отвечаю:

— Уй.

— Отдай, Вика, транзистор этому французу. Ещё неприятность наживёшь. Ноту пришлют.

Вика достаёт из-под прилавка транзистор, показывает мне, как его включать, как выключать, даёт послушать отрывок музыки, затем выписывает чек. А я своё:

— Позвольте благодарность…

А она отвечает, озарившись широкой — на все зубы — улыбкой, как на рекламном плакате:

— Мы работаем не за благодарность. Наша задача — как можно лучше обслужить покупателя.

Другая добавляет:

— Компрене?

Я ухожу и слышу за спиной:

— Ну и дура ты, Вика. Иностранца от нашего отличить не могла. Наш — он бы орать стал.

А я не ору. И не жалуюсь. И не требую директора. Я непротивленец. И моё поведение для работников сферы обслуживания непонятно, оно сбивает их с толку.

А в промтоварном магазине, который рядом с моим домом, меня даже боятся.

Был в нём продавец Костя. Резкий, грубый. И имел я точные сведения, что некоторые вещи он пускает «налево».

Так я ему каждый день благодарность. Он хамит, а я: «Спасибо». Он грубит, а я: «Мерси».

Шестьдесят благодарностей ему написал. И это насторожило милицию и народный контроль. Что-то, мол, тут не чисто. Наверное, Костя сам себе организует эти благодарности, чтобы грехи свои замазать. А какие? И почему благодарности пишет одно и. то же лицо?

Так и спросил меня человек, пришедший ко мне га дом и показавший удостоверение в малиновых корочках:

— Почему?

Я ответил:

— Жду, может, совесть в нём пробудится. Или на неге внимание обратят. Работает он отвратительно. А доходи у него, видимо, крупные: каждый вечер в шашлычное сидит, коньяк пьёт.

— А вы пытались жалобу на него написать?

— Пытался. Но жалобы быстро отшибают: «Меры приняты», «Проведена беседа», «Усилен контроль», «Обсуждено». На жалобы внимания не обращают. А вот благодарности у вас, например, подозрение вызвали…

Короче, в отделе пальто и плащей, которым ведал Костя, провели ревизию. И обнаружили недостачу в пять с лишним тысяч.

И теперь, когда я прихожу в магазин, то слышу шёпот:

— Вон того обслужи поскорей. А то он ещё благодарность напишет.

1971

ПОЧЕМУ КРАСНЕЮТ СВЕТОФОРЫ

Как это бывает? А вот так.

Поезд дальнего следования идёт к Москве. Она уже близко: в окнах вагонов мелькают бетонные полоски дачных платформ, потом вдали, на горизонте, возникают высотные здания.

Проводники энергично трясут ковры или выдёргивают из-под заспавшихся пассажиров последние подотчётные матрацы.

Слышатся деловые вопросы:

— За чай все платили?

Далее диктор объявляет по радио, старательно подражая голосу Юрия Борисовича Левитана:

— Внимание, товарищи пассажиры! Поезд номер… надцать прибывает в столицу нашей. Родины — город-герой Москву!

После этого включает пластинку: «Утро красит…»

Так принято.

— Кипучая, могучая… — подпевают пассажиры.

Трудно с чем-либо сравнить радостное волнение этих минут.

А поезд идёт. И зелёные огни светофоров радушно мигают ему навстречу.

Ему и всем пассажирам.

На этом месте позвольте оборвать лирическую часть и обратиться к диспетчеру: «Дайте красный свет!» Стой, поезд!

Это, конечно, мысленно. Потому что за остановку поезда сами понимаете, что бывает. И всё-таки хочется остановить. Для того чтобы познакомиться с пассажирами, кое о чём поразмыслить.

Для всех ли должен гореть зелёный свет?

Вот едет группа весёлых, горластых туристов.

Для них — зелёный. Добро пожаловать в столицу, дорогие товарищи! Ходите, бродите по ней, знакомьтесь с белокаменной.

Вот несколько молодых озабоченных людей. Озабоченных потому, что завтра им предстоят вступительные экзамены в Московский государственный университет.

Зажгите для них зелёный свет, диспетчер!

Вот пёстрая стайка девушек. Они смотрят в окна и тихо поют. Поют не по-московски, непривычно для жителя столицы окая. Это у них репетиция на ходу. Издалека едет в Москву самодеятельный хор, чтобы здесь показать своё искусство. Пожалуйста, милые девушки, поднимайтесь на сцену Кремлёвского Дворца съездов и пойте. Пойте на здоровье — себе и москвичам.

Едет на побывку молодой моряк.

Едет деловитый командированный. В кармане — удостоверение: «прибыл… убыл…»

Прибывайте, убывайте. Зелёного света вам в дороге, зелёной улицы.

Рядом с командированным — молодой мужчина.

— Откуда и куда?

— С Кавказа в Москву, — отвечает он. — Учиться.

— Понятно. В институт?

— Нет. На курсы слесарей-монтажников подвесных канатных дорог.

— Подождите, подождите. В Москве есть метро, есть трамвай, троллейбус, автобус, есть катание на осликах в зоопарке, но канатных дорог…

Нет в Москве канатных дорог, а в Закавказье, на Урале и в Крыму они существуют, и оттуда едут в Москву люди учиться и, так сказать, практиковаться.

Наш собеседник пояснить причину этого парадокса не сможет. Лучше обратиться к директору Центрального учебного комбината «Госмонтажспецстроя». «Видите ли, — скажет он, — всё это так, но в Москве есть крупный специалист по канатным дорогам, работает в конструкторском бюро треста «Союзлифт». Вот он и учит их…»

Плохо, значит, дело, если есть один специалист по канатным дорогам, да и тот вдалеке от канатных дорог.

В Москву, в тот же комбинат «Госмонтажспецстроя», едут люди на курсы по подготовке машинистов свайных дорог, машинистов земснарядов. Из Сибири едут! А там, в Сибири, накоплен наибольший опыт строительства свайных дорог… Там такие дороги впервые были проложены.

Нет, подожди, диспетчер, зажигать зелёный свет: вот ещё один товарищ, он едет в столицу на курсы… кочегаров. У него на родине, где масса заводов, множество разных НИИ и КБ, где есть собственные Платоны и быстрые разумом Невтоны, никто, видимо, не сможет научить его шуровать в топке. Такая уж мудрая это наука!

А где же находится академия кочегарно-истопникового дела и как она называется? Москва, Краснохолмская набережная, 29, учебный комбинат «Главцентростроя».

Выглядит цитадель кочегарной мысли не очень респектабельно: одноэтажный полуразвалившийся барак о девяти окошках, где тесно и темно, как в трюме парохода. Невольно приходит на память: «Окончив бросать, он напился воды, воды опреснённой, нечистой». Но самое главное — что бросать-то некуда: здесь можно топить разве лишь буржуйку, поэтому на практику кочегаров отправляют туда, откуда они приехали. А потом их снова вызывают в Москву — сдавать экзамены.

Курсы готовят не только кочегаров. Сюда из Смоленщины, Рязанщины, Калининской области съехались будущие слесари-сантехники, машинисты автокранов, электромонтёры, каменщики.

Живут они, бедные, в столичном колледже не в роскоши. Есть общежитие в Домодедове на сорок мест, сюда селят только приезжих из дальних краёв. Курсанты из Орехово-Зуева, Клина, Коломны каждый день ездят домой, расходуя на дорогу по пять часов. Остальные пользуются случайным гостеприимством подмосковных обще— житий — «куда пустят».

«Главцентрострой» находится под одной крышей на улице Чкалова с «Главмособлстройматериалами».

Один строит, другой выпускает стройдетали.

Один имеет свой колледж, о котором мы рассказали, и другой имеет свой колледж — того же направления и тех же специальностей. Один собирает гостей со всех волостей, и другой тоже.

И неизвестно, чей колледж хуже.

… Приехал из Смоленска на курсы слесарей-сантехников П. Не будем называть его фамилии полностью: ведь он ни в чём не виноват. Окончил курсы «кочегарной академии» на «пять». И попросили его московские знакомые заменить им раковину умывальника. Два дня в поте лица работал П., организовал всеквартирный потоп, но с делом справиться не смог. Забил в трубу деревянную пробку и обещал посоветоваться с преподавателем сантехники.