— Первый раз слышу…

— Эх ты, рыжий, ты всегда обо всём узнаёшь последним.

— Оглоблину в колхоз? Ай-яй-яй! Почему же именно её?

— Не только её. Ферзухина тоже и ещё кого-то…

— А кто же этот «космонавт-три»?

— Никому не известно.

— Тем более будет интересно завтра. Соберутся Ферзухин, Гречишникова, Свинцовский, причём не один с супругой. Тебе известно, кто она? Директор «Фивопроса»… Фигура! В общем, люди будут любопытные. Для полноты компании только Нолика не хватает…

— Не говори про Нолика. Это больной вопрос в нашей семье: его жена учит литературе моего младшего братца. Федька больше тройки у неё никогда не получает.

— Не в сестру, значит, пошёл, — заключил Костя. — Сестра — отличница-заочница. Экзамены сдаёт с ходу…

— Костя, не делай мне комплиментов…

— Милочка, не могу. Знаешь, что сказал на этот счёт один великий француз? «Комплимент — это поцелуй через вуаль».

— Без вуали у тебя лучше получается.

Ромашкин притих. После Люсиной реплики лучше всего было помолчать. В такие многозначительные паузы влюблённые всегда что-то вспоминают, прямом мысль их работает абсолютно синхронно.

… Вот газетный киоск на Поперечной: около него про изошло их первое свидание. Костя пришёл на пятнадцать минут раньше, а Люся-Мила на сорок пять позже. Надо же такому случиться: на середине пути она попала под дождь — и причёска, на которую было убито столько времени и стараний, рухнула. Пришлось возвращаться до мой.

А вот телефонная будка, отсюда Костя звонил однажды Люсе-Миле домой. Аппарат был неисправен, договаривающиеся стороны друг друга но поняли и явились в разные пункты: Люся-Мила к театру, а Костя к краеведческому музею. Так и простоял он около мортир царя Гороха битый час.

По вине нерадивых работников связи встреча не произошла. Но эта тяжёлая потеря в последующее время была энергично наверстана. И по времени, и по километрам. Да, по километрам! Любовь имеет и линейное измерение. Если влюблённые много раз исколесили город и окраины при лунном освещении, если в лирических беседах и томном молчании они преодолели несметное количество километров парковых аллей — можно сказать в прямом и фигуральном смысле: они прошли большой путь.

Финиш наступает в загсе.

Заявку на финиш Костя и Люся-Мила уже сделали, так что километров осталось не много. Может быть, сто, а может, и меньше.

— Ну, вот мы и дома, — сказала Люся-Мила.

— До скорого!

Костя обнял Люсю-Милу, но она осторожно отвела его руки.

— Ты не спешишь? Тогда заходи. Должна же я угостить тебя морсом.

Люсиной мамы дома не было, у окна спиной к двери сидел Федя. Услышав голоса вошедших, он даже не обернулся.

— Федя, скажи хоть «здрасьте»!

— Здрасьте, — механически повторил Федя, по-прежнему глядя в окно.

— У тебя неприятности?

— Вроде.

— Вроде или точно?

— Точно.

— С литературой?

— Допустим.

— Допустим или на самом деле?

Федя резко повернулся и, сильно жестикулируя, как это делают вспыльчивые подростки, сказал:

— Ну что вы все ко мне пристали? В школе допрашивают, дома допрашивают…

— Умерь пыл. студент. Возьми себя в руки и скажи, что произошло.

Федя фыркнул и снова стал смотреть в окно. Но после некоторой паузы всё же ответил:

— Что произошло? Что произошло? А то, что Нолик сегодня мне двойку закатила. За Онегина.

В разговор вмешался Костя:

— Двойка за Онегина — это, конечно, нехорошо. А ты, Федя, по-честному, читал?

— Что?

— «Евгения Онегина»…

Федя снова вспыхнул:

— Конечно, читал. Но лучше бы, если бы не читал. Тогда бы я не стал с ней сморить.

— А ты любишь литературу?

— Книги — да, литературу — нет…

— Это какую же литературу?

— Школьный предмет.

— Ага, понятно, — сказал Костя. — А о чём же ты спорил с учительницей?

— Я сказал, что Онегин человек исключительный, а она говорит: «Неправильно, — типичный. Типичный русский дворянин!» Я сказал, что Онегин был образованный человек, а она отвечает: «Нет, его обучали всему шутя»… Тогда я говорю, что если так, то и сам Пушкин был малообразованный: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Кто — мы? Значит, и себя Пушкин причислял ко всем?

— Ну, и что Нолик сказала?

— Нолик? Она стучала карандашом по столу, требовала, чтобы я всегда говорил только то, что она на уроке рассказывает…

Сестре стало жаль брата, и она попыталась его успокоить:

— Хватит расстраиваться. Дело не поправишь. Лучше отдохни.

— А как и отдохну, если завтра у нас сочинение будет? И опять об Онегине…

— Об Онегине? — оживился Костя. — И думал, о ком-нибудь ещё. А об Онегине, Федя, я тебе написать могу. Прямо сейчас, а ты заучишь. Верная пятёрка будет, Вера, Федя, ручку и бумагу.

Федя неуверенно шил ручку и стал ждать, но совсем понимая предложение Ромашкина. А тот сосредоточенно уставился в потолок и начал диктовать:

— Онегин — это типичный тип русского дворянина начала XIX века. Его ярко описал А. С. Пушкин, который был типичным писателем того же времени. Онегин вёл жизнь, типичную для своего круга, к которому принадлежали дворяне, которые были против народа, который их ненавидел за эксплуатацию, против которой всегда выступал А. С. Пушкин…

Костя перевёл дух. Люся Мила сказала:

— К чему эта дикость?

Костя развёл руками:

— Какая дикость? Здесь всё насмерть правильно, Федя, я продолжаю… Онегина учили гувернёры, так что серьёзного образования он не имел (не говоря о политехническом), образование в то время не было поставлено так, как сейчас, а совсем по-другому. Пушкин писал: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», Ах, если бы он учился в наше время!

Костя остановился, подумал и сказал сам себе:

— Вроде всё как надо… И ни к чему не придерёшься… Диктую дальше: в лице Онегина Пушкин развенчал русское бытовое проявление байронизма, который был тогда в моде, которую придумал Байрон, который всем известен как поэт, который… Пушкин показал всю внутреннюю пустоту и несостоятельность образа Онегина.

Когда Костя закончил диктовать сочинение, Люся Мила снова возмутилась:

— Но ведь это же всё-таки, извини меня…

— …глупость, — заранее согласился Костя.

— Тогда для чего она?

— Для пользы дела, Люсенька.

Люся пожала плечами.

— Эксперимент, дорогая. Посмотрим, как всё это поймёт Нолик…

Люся-Мила проводила Костю до дверей.

— Завтра зайдёшь за мной? Отсюда поедем?

— Да, — сказал Костя, но тут же спохватился: — Совсем забыл. Завтра же воскресенье, я в «Глобусе». Придумываем новую программу.

— Какую?

— Милочка, это секрет. Клубная тайна. Решим так: если я в «Глобусе» задержусь, то ты приезжай к шести на угол Первой Встречной.

VI. В царстве крахмальных накидок

Менделеев и менделисты

Что такое «термоизолировать ноги»?

Дом Оглоблиной находился в тихом зелёном переулке, недалеко от Первой Встречной.

От калитки через небольшой садик к крыльцу шла дорожка, обрамлённая пионами.

На крыльце справа и слева от дверей, как львы у дворцовых подъездов, лежали два рыжих кота.

Хозяйка встретила гостей традиционным торжественным визгом:

— А-а-а-а! Проходите!

Костя и Люся-Мила сделали несколько шагов и оказались в царстве фикусов, крахмальных накидок, ковриков и настенных фотографий. Посредине комнаты хрусталём и винными бутылками мерцал праздничный стол.

— Садитесь, отдыхайте, — пригласила Оглоблина. — Могу дать посмотреть альбом. Тут некоторые товарищи запаздывают. Пришли пока только Свинцовские.

Из соседней комнаты послышался густой баритон:

— Да-да… э-э-э… Мы здесь. — И вслед за тем, слегка пригнувшись навстречу Люсе-Миле и Косте, вышел Свинцовский в неизменном белом кителе. — Доброго здоровья, — пророкотал он.