— А телефон?

Не всё гладко у меня и в цехе. То есть как не гладко? Работаю хорошо. Норму выполняю, брака не даю. Но и тут возникли неприятности.

Вызывает меня наш профорг и говорит:

— После окончания смены — митинг. По поводу вручения нам переходящего. Ты, Пётр, выступить должен.

Я стал отказываться: не могу, мол, на митинге выступать, не умею говорить. Пусть Иванов или Сидоров. Они говорят хорошо. А профорг своё: «Понимаешь, Пётр, тут беда: кто у нас говорит хорошо, тот работает плохо. А ты у нас передовик. Тебе и выступать положено. Мы тебе и речь набросали».

Глянул яла бумажку, увидел: «… Мы самоотверженно… Благодаря высокой организации… Не считаясь со временем… В результате широко развёрнутой агитационной работы…»

Потом профорг, конечно, пожалел, что меня выпустил.

Как я ни старался быть пламенным оратором — не вышло. И физиономия не та, и голос тоже мрачный, загробный. А каким же ему ещё быть, если мысли мои тексту не соответствуют?

«Благодаря высокой организации…» Какая там организация? Обыкновенная штурмовщина! Первые две декады скулы от скуки сводит, а в третьей даже выходные работаем. Это называется «самоотверженно…», «не считаясь со временем…». А почему со временем не надо считаться? Если бы была высокая организация, то и время не помеха. А насчёт широко развёрнутой агитационной работы так скажу: она была, мне разъясняли, что я должен хорошо работать. Только вот наряды не выписывали, работы не давали. И я стоял у станка, ничего не делал, а агитаторы тоже курили в сторонке.

Это я только всего несколько случаев назвал, когда меня физиономия подводила. В общем, натерпелся я из— за неё. Вот и думаю: может, и правда, сделать мне пластическую операцию, чтобы лицо было нейтральное? Например, как у моего бывшего одноклассника Семёна Куценко.

Куценко далеко пошёл. Физиономия у него непроницаемая, серьёзная, и никогда, на ней ни одной мысли. Недавно он на юбилее главного инженера выступал: «Дорогой наш, любезнейший, талантливейший, старейший, наиуважаемый…» Я бы тут улыбнулся. А Семён на полном серьёзе. И ему верят. А он главного инженера терпеть не может, просто не переносит, сам мне однажды признался. А вот на юбилее: «…любимейший… талантливейший… Позвольте сказать вам несколько прочувствованных слов…» Так положено! И ни один мускул на лице не шевельнётся. Не выдаст. И никто никогда не знает, что Семён на самом деле думает.

А из меня дипломат плохой. Кто я? Комедиант.

1968

ЧЕРЕЗ ТАМБУР

Не без робости подходил Никифор Креветкин к дверям кабинета товарища Предельного.

Двери были высокие, массивные, двойные, с тамбуром.

Они были обиты чем-то синтетическим и звуконепроницаемым.

Перед такими дверьми Креветкин всегда робел и волновался: там, за ними, решалось, и совершалось что-то крайне важное, ему неведомое. Тамбур и синтетическая обивка двери глушили голоса и хранили тайну.

Креветкин — работник уже немолодой, и его трудовой путь пролёг через много дверей.

Когда-то он был бухгалтером артели, На эту работу его благословил человек, кабинет которого находился в узкой тесной комнатушке. К фанерной двери комнатушки был приколот кнопками кусок ватмана с надписью: «Председатель».

Потом Креветкина приглашали к другим дверям.

Пройдя довольно обыкновенные, белые с простой стеклянной табличкой, он стал коммерческим директором небольшой фабрики. Миновав солидные, коричневые, с металлической пластинкой, сел за стол начальника рай— плана. Оставив позади себя двери, обитые дерматином и украшенные большим прямоугольником из зеркального стекла, до которому шла надпись золотом, — уже именовался заведующим областным филиалом главка.

И вот перед Креветкиным — тамбур.

Он проходит через него, товарищ Предельный здоровается с ним, а затем говорит:

— Перебросить мы вас хотим, товарищ Креветкин. Создаётся УКСУС — Управление координации снабжения и урегулирования сбыта. Впервые. В других областях такого нет. Вот мы вам и поручаем. Условия создадим. Понятно? Ну? Думаете? Конечно, подумать надо: дело большое.

— Это так, — говорит Креветкин, — но, извините, не очень чётко задачу представляю. Предприятий у вас немного…

— Тем продуманнее должно быть поставлено дело.

— …организации по снабжению и сбыту существуют…

— И останутся,

— …у них уже устоявшиеся методы, связи…

— А устоявшиеся — это хорошо? Устоявшееся стоит, а мы идём вперёд. Надо что-то вносить!

— Это так, — снова говорит Креветкин, — но есть ли необходимость…

— Есть! Есть! За вами — общая координация. Через вас вся документация… Согласно тому, как проводится планирование, вы осуществляете регулирование. И я думаю, что вы оправдаете…

Товарищ Предельный поднялся со стула и на прощание протянул руку. Креветкину оставалось только сказать: «Постараюсь».

Так Креветкин попал в УКСУС.

… И вот он сидит в красивом, уютном особнячке, в красивом, уютном кабинете и не знает, что делать. За дверью — дверь пока одинарная — слышится стрекот пишущей машинки. Это секретарша печатает «халтуру».

На часах — десять минут десятого. За десять минут, прошедших с начала рабочего дня, Креветкин успел уже сделать несколько телефонных звонков.."Привет, УКСУС. Креветкин. Как дела? Порядок? Развёрстку получили? Заявочки послали? Ну, бывайте».

Впереди целый рабочий день. Звонить некому. И Креветкину тоже никто не позвонит. Если у директоров предприятий возникнут вопросы, то они будут обращаться прямо к Предельному: он их утверждал, он всё и решает. А Креветкин ничего не решает… УКСУС собирает заявочки снизу и передаёт наверх. Получает разверсточку сверху и рассылает по низам…

И тут Креветкина осеняет мысль: «А какого чёрта? Даром, что ли, я зарплату получаю?» И он решает действовать. Действовать он мог по-разному, так что в этом месте рассказ разветвляется на несколько вариантов.

Вариант первый

… И тут к нему приходит мысль: «Даром, что ли, я зарплату получаю? Буду лезть во все дела. Я им докажу! Без моей подписи комар не пролетит!»

И комары не летали. И курьеры не ходили. И письма без движения лежали. Если на то Креветкин не дал своё высокое авторитетное «добро».

Но он не сидел сложа руки. Он искал работы и нашёл её очень, много.

Вооружившись цветными карандашами, Креветкин читал полученные УКСУСом заявки и подчёркивал в них фразы, которые ему не понравились. Ставил вопросительные и восклицательные знаки. Накладывал резолюции: «Пересоставить», «Неубедительно», «Подумайте ещё раз!», «Целесообразно ли?», «Ваше мнение?»

Он требовал присылки ему актов о состоянии, сводок о выполнении, докладных о положении, рапортичек о ходе, диаграмм о росте, объяснительных по поводу, отчётов без повода. Формы отчётов он разрабатывал лично сам. Меньше трёх-четырёх десятков вопросов не признавал. Это говорило о его любознательности.

Снизу завыли. Сверху послышался недовольный рокот.

Потом его вызвал к себе товарищ Предельный.

Из тамбура Креветкин выбежал уже снятый с работы: за волокиту и бюрократизм.

Вариант второй

… И тут к нему приходит мысль: «Даром, что ли, я зарплату получаю? УКСУС — это же солидная фирма. В таком особняке только приёмы устраивать!»

И Креветкин занялся приёмами.

Слава о его хлебосольстве распространилась быстро. И если приезжали иностранцы, то в исполкоме говорили:

— Поручим принять их товарищу Креветкину. Здорово это у него получается.

Креветкин принимал как делегации, так и отдельных лиц. Деньги, израсходованные на коньяк и апельсины, списывались по статье «профессиональная учёба».

Когда гостей не было, Креветкин пил коньяк и без них. А вернувшись домой, оправдывался перед женой.

— Ты, Маня, прости. Опять я сегодня перебрал. Приехал этот самый… как его? Из Уругвая-Парагвая и говорит: «Старик, ты меня. уважаешь?»