— Вы не видите оснований, — сказал Ферзухин, — а другие видят… Говорят, кое-кого будут откомандировывать…
Гречишникова, собиравшаяся было произнести тост, отставила рюмку в сторону.
— Что за ерунда! Мне эти слухи тоже известны. По я не думаю, чтобы обошли местком…
— Местком обойти… з-з-э… не могут, — заверил Свинцовский.
Оглоблина просияла:
— Да-да, конечно… Товарищи, вы что-то загрустили а у меня есть тост. Я сегодня говорила со своей портнихой Софьей Абрамовной, и она мне знаете что сказала?
Выдержав паузу, достаточную для того, чтобы все притихли, Оглоблина торжественно воскликнула:
— Ко-стя и Лю-ся же-нят-ся!..
Люся опустила глаза, Костя стал внимательно смотреть в потолок.
Гости захлопали в ладоши.
— Ну-с, будущие молодожёны, — продолжила Оглоблина, — надеюсь, вы не будете отрицать? Софья Абрамовна сказала точно: платье для невесты должно быть готово в субботу…
— Ваши сведения верные, — сказал Ромашкин. — Как в телеграфном агентстве.
— Выпьем, раз так! — воскликнул Ферзухин и неловко покачнулся на стуле.
— Очень приятная пара, — бесстрастно резюмировала Милица Георгиевна.
— Вот каких людей… э-э-э… воспитал, так сказать… э-э-э… — прогудел Свинцовский, но дальше у него произошёл запор мысли, и он замолчал.
— Воспитал наш славный, сплочённый коллектив, — закончила его мысль Гречишникова, — который под руководством руководства смело осуществляет задачи, которые поставлены перед ним руководством.
— Это наше счастье, что УКСУС возглавляют такие замечательные люди, — растроганно произнесла Оглоблина. — Вчера я встретила в коридоре товарища Чарушина, и мне показалось, что он снова сильно похудел. Прямо жаль! Горит человек на работе, думает о ней днём и ночью!
— Вот именно! Он даже во сне мыслит, — поддержал Ферзухин. — А мне, например, сны никогда не снятся…
Свинцовский несколько раз попытался воткнуть вилку в маслину, но маслина не давалась. Убедившись в бесполезности этого занятия, он сказал, тупо глядя в тарелку:
— Это как-то не того… странно… э-э-э… во сне мыслить.
Ну и что ж, что странно, — возразил Ромашкин. — Чарушин — великий человек, а всем великим людям присущи странности: химик Менделеев на досуге любил делать чемоданы, Аристотель — охотиться за бабочками, Шуберт — играть на гребёнке, а Чарушин любит мыслить во сне…
Свинцовский ошалело посмотрел на Ромашкина.
— Э-э-э… Чемоданы… Бабочки, говоришь?… Гребёнки? Что-то я ничего не понимаю…
Он утратил монументальность и стал похож не на памятник, а на мешок.
— Что-то у нас стало совсем тихо, — заметила Гречишннкова, — а мы ещё не выпили за товарища Груздева.
— А мама его хочет утопить… — донёсся из угла голос Аллочки.
Все повернули головы к дивану, на котором дочь Оглоблиной листала иллюстрированный журнал.
— Дочка, не говори глупостей, — сказала Оглоблина, пристукнув рукой по столу.
— А я и не говорю, — ответила Аллочка.
— Постой-постой, детка, — вмешалась Милица Георгиевна. — Что ты говоришь? Утопить? Откуда ты слыхала это слово?…
Никто уже ничего не жевал, все челюсти остановились, и в комнате стало зловеще тихо, как в рентгеновском кабинете.
— А мама по телефону говорила. Она сказала: «Груздева могу всегда утопить, я про него такое знаю…»
— Что ты говоришь, Аллочка? Скажи, что это неправда!
— Нет, мамочка, зачем же я так скажу? Мы как с тобой условились? Говорить только правду.
Оглоблина привстала, но, почувствовав, что силы ей изменяют, откинулась к стене и застыла в позе княжны Таракановой.
Гости поднялись со стульев. Свинцовский, с которого хмель слетел мгновенно, стал снова монументален.
— Что я слышу? — зарокотал он. — Покушение на руководство?
— … Под руководством которого, — добавила Гречишникова.
— Нам пора! — объявила Милица Георгиевна.
— Нам тоже! — присоединился Ферзухин и резво вышел из комнаты. Через секунду с крыльца послышался кошачий визг. Должно быть, в темноте Ферзухин наступил сапогом на хвост одного из «львов», охранявших благополучие оглоблинского дома.
VII. Новый сон Чарушина
Вздыхать или радоваться Оглоблиной!
День неожиданностей
Ромашкина женят
— Товарищи, нашему учреждению двадцать пять лет и сегодня с этой высокой трибуны…
Нет, Груздев стоил не на трибуне, а перед собственным столом, репетируя юбилейную речь.
— Гм, гм… Ох, Чарушин, сегодня у меня голос не тот. Не пойдёт. Отложу. Ты бы рассказал мне что-нибудь Чарушин. Опять, наверно, сон видел?
Видел, вздохнул Чарушин. — Замучили меня эти сны. И надо же, чтобы такое в голову пришло! Будто стоит Свинцовский на пьедестале в парке. Полый китель, белые брюки… Руку вперёд протянул. Стоит и не шевелится, как статуя. Ему кричат: «Свинцовский, сойдите!» Он — неподвижен, как парализованный. Но тут подъезжает трактор, статую обвязывают тросом, тракторист включает мотор, дёргает, и она падает…
— Да, — неопределённо произносит Груздев. — Что бы всё это могло означать?
Разговор о необыкновенных сновидениях Чарушина был прерван появлением Ферзухина. Но взволнованному лицу заведующего снабжением можно было догадаться, что в УКСУСе что-то произошло.
— Докладывай! — сказал Груздев.
Ферзухин как-то сразу обмяк и начал лепетать:
— Так я не пойму… Мне что — дела сдавать? Посылают меня куда-то…
— Посылают? — удивлённо переспросил Груздев. — Куда же, интересно?
— В колхоз вроде бы как, — смущённо пояснил Ферзухин. — Или в совхоз. И не только меня — Оглоблину например. Слухи такие. Вот я и пришёл…
Гладкие щёки Груздева задрожали, потом заколебалось всё его тело. Груздев смеялся так, что если бы он сидел не в кресле с подлокотниками, а на обычном стуле, то определённо скатился бы на пол.
Наконец сквозь затихающие стоны Пётр Филиппович произнёс:
— Ох и ущекотал ты меня! Ох и анекдот!
Потом вытер платком глаза, подтянул галстук, положил руки на стол и продолжил уже серьёзно, без улыбки.
— А ты не слушай всякие глупости! Смею тебя заверить, никого мы никуда не посылаем и не собираемся. Наоборот: мы будем расширяться.
— Я тоже так думал, — подобострастно сказал завснаб.
— Вот-вот. А что касается тебя, Ферзухин, то позволь заметить, ты — растущий товарищ, и в этом сам скоро убедишься… Правильно я говорю, Чарушин?
Чарушин, в течение всей беседы безучастно глядевший в окно, повернул своё пасмурное лицо и кивнул.
Ферзухин улыбнулся такой широкой улыбкой, какая только могла уместиться на его узком лице.
— Ну, за дело! — призвал Груздев. Он любил прерывать беседы на неожиданных местах, чуть-чуть недоговорив. Это всегда производило нужный эффект. Начальство должно недоговаривать, оно всегда знает «что-то такое ещё».
Чарушин с Ферзухиным вышли, но в тот же момент на пороге груздевского кабинета возник Свинцовский. Он плотно прикрыл дверь, оглядел кабинет (нет ли посторонних?) и только тогда спросил:
— Можно?
— Пожалуйста, заходи.
— Я к вам, Пётр Филиппович, э-э-э… с одной неприятной, так сказать, информацией. Я бы не стал беспокоить… Я бы не стал нарушать… Но мой долг…
— Случилось что-нибудь?
— Видите ли, я вчера был в одном доме, и хозяйка сказала — со слов ребёнка, — что она располагает кое— какими данными на вас… — Свинцовский пытался говорить шёпотом, но голос его не поддавался регулировке и звучал, как всегда, громко. — И якобы в любой момент может вас… э-э-э… утопить, как она выразилась, со слов ребёнка…
— Кто же эта хозяйка?
— Оглоблина!
Глава УКСУСа снисходительно усмехнулся:
— Да? Смешно. Сегодня день неожиданностей. — И уже совсем в шутливой форме добавил: — Ну, а как ты думаешь, Свинцовский, может, за мною что-нибудь действительно такое есть?
