— Отлично, — выдает довольно и, скинув на фиг одеяло, на меня взбирается, седлая, ещё и руки мои своими закрывает, будто боится, что я сбежать вздумаю. — Им точно не помешает чем-нибудь заняться…

И чмокает меня звонко в нос, ещё и посмеивается. А чего смешного-то? Пацаны реально, в прямом смысле этого слова, от скуки на стенку лезут.

— Ты, кстати, в курсе, что хищника раздражает вот такое вот отношение ко мне? — намекаю, бровь выгибая для пущего эффекта.

— Я три недели этого ждал, теперь его очередь.

— А то, что я вообще-то всю жизнь себя активом считал, и хищник это явно у меня перенял, тебя ни капли не смущает?

— Не особо. Стонешь ты точно не от горя или отвращения, так что все норм.

— Ой, зато ты-то прям весь исстрадался, бедолажка. Так коробит ножки раздвигать?

— Я не против раздвигать перед тобой ножки, но мне еще и очень нравится раздвигать твои. Дай восполню-то эти три недели. Я весь исскучался.

— Во-о-от, а говоришь — объединись с хищником. Объединимся, и не видать тебе актива как своих ушей!

— Эх. Придется посетить сайт интим-магазина. Куплю себе «попку» и буду с ней забавляться, когда припрёт.

— Я те куплю! — рычу, да так, что грудной рык громогласно на всю комнату резонирует и, с силой сжав Амана, резко нас местами меняю, нависая над ним: — Только попробуй!

А он лыбится счастливо, чем выбешивает ещё больше! Чувствую, как из меня рвется что-то, но я так разозлился, что даже рад этому, принимая с восторгом. Ногти удлиняются, превращаясь в когти, и я, уже не думая, в его шею клыками вцепляюсь. Мое!

Аман стонет подо мной, только не от боли, а от удовольствия, а я с наслаждением делаю глоток до безумия вкусной крови. Она не как еда и не как кровь, она… моя!

Зализываю и, облизнувшись, в губы поцелуем впиваюсь, одновременно коленкой ноги Аману раздвигая. Все тело клокочет, радуясь, ощущение такое, что меня восторгом всего переполнило. Впрочем никто и не сопротивляется, изображая из себя саму покорность. Я, схватив капсулу, сразу, резко вгоняю внутрь, не переставая губы поцелуем терзать. Аман стонет подо мной, чувствую, как его возбуждённый член о мой живот трётся, и, не затягивая, убрав когти, два пальца вставляю, быстро подготавливая всё под себя.

— Мой! — рычу то, что из груди рвётся, и, подхватив его ноги под коленками, вхожу с силой, в тугой жар толкаясь. Аман стонет, прогибаясь, а я, не давая ему привыкнуть, начинаю двигаться, в матрас вбивая. Все пространство вокруг сузилось до него одного, до его криков, до его удовольствия. Нет во мне больше разделения на «хочу» и «надо», нет больше стен и границ, к черту их, не нужны они мне.

Я хватаю своего партнёра, вынуждая сесть, ко мне прижавшись, и, обняв, продолжаю вбиваться ещё и ещё, чтобы всю глупость из него выбить, чтобы только я, только со мной!

Он изливается первым, в мои плечи вцепившись, и только после я разрешаю себе последовать за ним, заполняя его, помечая. Только я. Только со мной.

— Ниррай… — выдыхает абсолютно счастливо, и я… отключаюсь.

***

В себя прихожу со странным ощущением — впервые за долгое-долгое время у меня не болит голова. Совсем. И дышится легко, свободно… кажется, последний раз мне так хорошо было… Да, когда на озере Аман мне первый минет сделал, а потом…

Стоп!

Резко сажусь, глаза открыв, и со всей дури врезаюсь в лоб Амана своим, да так, что искры из глаз!

— Бл… ты чего тут навис?! — кричу, лоб потирая. Больно, зараза!

— Я думал, тебе плохо… Ты сознание потерял, — мямлит, отползая от меня буйного, и запястье к своему лбу прикладывает. Больно, блин!

Стягиваю свой бокал с изголовья и морщусь. Лёд растаял уже.

— От неземной любви к тебе аж голова кругом, — фыркаю, отпивая, и ему протягиваю. Шутки шутками, а голова действительно кружится. — Ты-то как?

Странно вспоминать этот секс чудной и укус, но… Мне понравилось. Правда, запах его крови как не вызывал желания его покусать, так и не вызывает, но на тот момент все казалось вполне естественным.

— Отлично, — отпив чуть-чуть, отвечает. — Ты… Вы… Я не понимаю, что у тебя происходит.

А я и сам мало что понимаю. Понимал. Сейчас чуть больше.

— Ты реально в него втюриться умудрился? — ещё и бровь приподнимаю, чтобы точно понял, нечего тут юлить и от ответа уходить.

— Да. Я же сразу сказал, что люблю всего Ниррая, полностью.

Аман стакан отставляет и на подушку заваливается, а я, наоборот, поднимаюсь и к шкафу иду, за одеждой. Сколько дрыхнуть-то можно?

— А если б царевича твоего не вернули, так и жил бы с дикарём? — спрашиваю, рубашку в него швыряя. Хотя была в том и приятная эстетика, без сомнения. Может, прикупить себе ещё островок, совсем маленький, чтоб голышом там бегать? А что, хорошо: ветерок, травка пипиську щекочет…

— Ты бы всё равно вернулся. Я бы ждал, но да, так бы и жил с дикарём. Так было… Дико. В хорошем смысле. Мне понравилось. К тому же твой вампир никуда не спешил, и такой он был… Голый. Эх. Ну зачем ты снова запаковываешься? Можешь делать это помедленнее, а? Хоть полюбуюсь.

— Может, ещё стриптиз станцевать? Как на это смотришь? Можем и шест в спальню. Для разнообразия.

Говорю серьезно, а в голове картинка, как к этому шесту меня голого привязывают, и в ногах солому поджигают. Фу ты, чертовщина какая в голову лезет.

— Ага. А крутиться ты меня на нем заставишь, а сам валяться будешь.

— Ты разгадал мой хитроумный план. Как ты мог? — глаза закатываю, а, дождавшись, пока Аман оденется, хочу в щеку его чмокнуть, но этот… дикарь, за задницу меня щиплет!

— Подам на тебя жалобу в ассоциацию по защите вампиров! Нет, ну что за отношение? Правильно дикий считал, что ты у меня чуток волшебненький…

— Зато любимый, — выдает и, схватив, целует. Ну как его такого за губу при этом не прикусить? Да никак! Хоть и жмусь в ответ, обнимая.

— Зато любимый, — подтверждаю, не отстраняясь от его губ, и ещё разочек прикусывая. — И угораздило же меня в такую чудную «самочку» влюбиться?..

Усмехается и под мой писк на плечо к себе закидывает. Была у меня, конечно, мысль повредничать и сбежать, но вместо этого за ягодицу его в отместку щипаю. За обе! Я мстю, и мстя моя жестока!

Аман выносит меня на улицу. Беседки-курилки пока нет, зато разобрали пепелище и заложили новую платформу, и даже навес-времянку сделали. Конечно, новую беседку я уже заказал, и в скором времени ее установят, но пока и так сойдет. Мы сюда пару плетеных кресел принесли, на одно из которых Аман и заваливается, меня на колени к себе усаживая.

— Я счастлив с тобой, царевич.

— Даже, когда кусаюсь и вредничаю? — уточняю, потянувшись за сигаретами, что лежат на новеньком столике, рядом с пепельницей.

— Всегда. Даже когда ты меня не понимаешь и рисуешь битыми яйцами на полу.

— Красивая была лошадка, между прочим! — возмущаюсь я, и сигареты прикуриваю: сначала себе, потом Аману. — А ты, сволочь, взял и мой шедевр вытер.

— Вообще-то это ты должен был за собой вытирать, а ты яйца спиздил и по съебам.

— Щас, как я мог покуситься на искусство? Это ты — варвар!

— Ужас! Какой я негодяй! А тебе со мной вечность куковать!

— Да! Негодяй, ещё и жадный! А я бедолажка. Тебе что, яиц жалко?!

В щеку меня целует, естественно, кому захочется признаваться в том, что жмотяра мелочный. Серьезно, яйца зажал! Да попросил бы отца, он бы нам их тонну прислал! Так нет, взялся отбирать. А я ему ещё рыбку ловил, кроликов выслеживал. Звездюлей надо было дать и все.

— А где они, кстати?..

— Кто? Яйца? Перебил, а жижу еноту скормил. Хотел откормить, а то он худой, и тебе подарить. Или мне их все же вернуть надо? Ты нормальный? Куплю я тебе яиц! Вот же заморочек у тебя…

— Да не нужны мне яйца! — выпаливает, но поняв, как это прозвучало, тушуется и добавляет: — Куриные, я имею в виду. Просто не фиг портить еду, она может и закончиться. Я знаю, что у тебя есть деньги на яйца, но я просто прекрасно помню каково это — жить совсем иначе.