Этим он формально спасал свое лицо перед царем и Россией, но ничего не добивался по существу. Более того — то, как развернулись события в Вашингтоне, позволяет, как я говорил, предполагать даже сговор.

А уж то, что все вышло для России оскорбительно и унизительно, — вне сомнений…

ДЕПЕШУ от 16 (28) августа доставил в Вашингтон юный Ахиллес Шабельский, второй секретарь миссии в Филадельфии. И доставил он ее 23 ноября (6 декабря) 1824 года.

На следующий же день Тейль отправился к Адамсу. Как раз в этот день открывалась и очередная сессия конгресса.

— Господин Адамс! Наша Американская компания после подписания апрельского условия возбудила столько жалоб, что его величество император надеется найти у вас понимание… Дело вот в чем…

И Тейль начал рассказывать Адамсу о том, о чем мы уже знаем, то есть, о том, что необходимо более точно и конкретно определиться с зоной действия Конвенции. При этом Тейль подчеркивал, что Россия не намерена ограничивать свободу мореплавания, а всего лишь подчеркивает, что не намерена допускать неконтролируемое присутствие иностранных судов в прибрежных (собственно — территориальных) водах.

Адамс, хотя и слыл человеком раздражительным, слушал внимательно, не перебивая, с выражением спокойствия и даже благожелательности…

А выслушав, благодушно же ответил:

— Господин барон! Если бы вы вручили подобную ноту при обмене грамотами, то не могли бы вызвать с нашей стороны иного ответа, кроме следующего: «Правительство Соединенных Штатов не облечено властью давать собственное толкование конвенции… тут все решает конгресс, а в сомнительных случаях — судебный орган Союза… После ратификации конвенция становится законом, и правительство с той поры ничего не может изменить».

«Да, — замечу я, автор, — разделение властей за океаном выдумали, конечно, неглупое… Всегда можно было Ивану кивать на Петра, Петру — на Ивана, Адамсу — на Монро, Монро — на конгресс, конгрессу — на суд, а суд мог сказать «нет», а на «нет», как, известно, и суда нет…»

Что же до собеседника Тейля, то он спокойно предупредил движением ладони вопрос российского посланника и неторопливо продолжал:

— Поэтому ваше заявление при обмене грамотами ничего не даст… Если же сообщить о нем до ратификации, то противники Конвенции в сенате могут воспользоваться этим предлогом для отсрочки на основании того, что мы еще не достигли единогласия в толковании договора…

Тейлю бы тут сказать: «Так в чем дело?! Давайте его достигнем! Пока-то Конвенция подписана лишь правительством! А мы ведь просим вас о том, с чем вы вроде бы должны быть согласны…»

Увы, ничего подобного он не сказал…

Нет, я не буду обвинять Тейля в участии в сговоре. Я склонен считать, что он просто был не очень-то привержен идее величия России, да и отличался он скорее обстоятельностью, чем быстротой реакции и остротой мысли…

Поэтому ничто не мешало Адамсу разглагольствовать и далее, чем он и занялся, вволю отыгрываясь за свою притворную сдержанность в начале беседы:

— Наша Конвенция произведет на общественное мнение этой страны самое выгодное впечатление и настроит его в пользу России… Но если бы затруднения возникли в самый момент обмена ратификационными грамотами, это привело бы к иному результату… Я рассматриваю наши страны как естественных друзей. Как президент, так и я исполнены самого искреннего желания сделать все от нас зависящее, дабы уважить его императорское величество, и мы с неизменной готовностью и почтением встретим предложения, которые нам будут сделаны с его стороны…

Уважаемый читатель! Ну не наглость ли это? Тебе только что сделали вполне конкретные предложения, а ты заявляешь, что готов принять все, что тебе предложат, лишь для того, чтобы тут же вежливенько послать предложенное ко всем чертям!

Н-да!

И вот тут Адамс, увлекшись, дал немного маху и ляпнул такое, что позже позволило Тейлю его немного поддеть — хотя он до конца оплошкой Адамса не воспользовался…

Дело в том, что беседа официальных представителей двух стран — это не болтовня в уютном ресторанчике… Она фиксируется взаимно и нередко взаимно же потом согласовывается в виде резюме…

Так вот Адамс заявил Тейлю:

— Лично я придерживаюсь мнения, что наши соотечественники не имеют никакого намерения распространять свои торговые предприятия ни на Сибирь, ни на Алеутские острова; я не думаю также, что они собираются направиться на 59° или даже на 57° северной широты… Отнюдь не такого рода деятельность имелась в виду. Но официальный демарш на сей счет мог бы породить такую идею…

Как видим, Адамс милостиво оставлял Сибирь полностью русским… Но при этом проговаривался, что, по его мнению, имеющийся текст Конвенции 5 апреля дает американцам основания претендовать на свободу рук не то что на Алеутах или на Аляске, но даже в русской Азии!

Да… Дел-а-а!..

Но и это еще не все… Через несколько дней Тейль передал Адамсу на согласование резюме, где слова госсекретаря были изложены в том виде, в котором их услышал Тейль и в котором я их выше привел.

И вот тут Адамс начал настаивать на поправке… Он хотел, чтобы слова «…ни на Алеутские острова; я не думаю также, что они собираются направиться на 59° или даже на 57° с. ш…» были исключены…

— Но, господин Адамс, — возразил Тейль, — моя память может скорее оказаться несовершенной, чем мне изменить… Я ведь слышал это так!

— Нет, нет, я не мог так сказать, — тут же стал отнекиваться Адамс, — или вы меня неверно поняли, или я неточно выразился! Я недостаточно сведущ в делах, относящихся к американской торговле в тех краях, чтобы высказываться подобным образом! Я мог говорить только о побережье Сибири…

Тейль на память не жаловался, но «крамольные» слова пришлось убрать, по поводу чего он заметил: «Я весьма склонен подозревать, что господин государственный секретарь счел должным объясниться таким образом уже после некоторых размышлений».

Таким образом, подлинные планы США и их подлинное толкование статей Конвенции стали очевидными. Но это были уже волны после шторма…

Придирчивый читатель может спросить у автора: «Откуда такое знание подробностей — вплоть до того, как слушал Тейля Адамс? Автор что — в кабинете у госсекретаря за портьерой прятался?»

Я, конечно, свидетелем разговора не был, но моим информатором стал сам Тейль. Ибо я всего лишь позволил себе развернуть в диалог часть его депеши Нессельроде от 17 (29) января 1825 года — последнего года александровской России…

Да, МИД Нессельроде вроде бы и выполнил решение протокола от 21 июля 1824 года, но естественная медлительность тогдашних сообщений в совокупности с неестественной медлительностью МИДа сделала свое — никаких практических действий предпринять уже было нельзя.

29 декабря 1824 года Конвенция была передана в сенат, а 11 января 1825 года уже произошел обмен ратификационными грамотами. Адамс стращал Тейля в конце декабря, что в сенате противники, мол, Конвенции устроят драку и будут сопротивляться ее принятию, но все прошло быстренько и спокойно. Еще бы! Что они, янки, — дураки, что ли?

Это мы с тобой, уважаемый мой читатель, очень уж часто оставляем сами себя в дураках…

Единственным относительно положительным «сухим остатком» от всей этой, не то — грустной, не то гнусной и возмутительной истории стала рекомендация Тейля-фан-Сероскеркена российскому МИДу, высказанная им в той же депеше от 17 (29) января 1825 года и особо им в тексте депеши выделенная: «Если российскому двору придется когда-либо вновь вести переговоры с этим правительством, желательно, чтобы наш кабинет принял за непреложное правило никогда не ратифицировать никакую конвенцию, заключенную с Соединенными Штатами, до получения американской ратификационной грамоты».

АЛЕКСАНДР к тому времени был, как я понимаю, клубком нервов. А то, что он умел внешне владеть собой, его внутреннюю нестабильность лишь усиливало.

16 (28) февраля 1825 года была заключена и англо-русская Конвенция. А 17 февраля (1 марта) 1825 года Главное правление РАК, о том еще, безусловно, не зная, подало Канкрину донесение за № 157 «О вновь устраиваемых крепостцах на Северо-Западном берегу Америки».