Ну не могут «дети рабочих и крестьян» от всей души сочувствовать бывшему графу, который стал таксистом в чужом городе, полном неоновых огней и людей, говорящих не на том языке! «Ах, я потерял имение! Я разоренЪ! Мужики сожгли мою библиотеку!»

Да, книги жечь нехорошо. Это мужики погорячились. Но бывший граф все равно душевного, кровного сочувствия не вызывает. Отвлеченно, теоретически, по-человечески, конечно, можно посочувствовать банкроту – но примерить его судьбу на себя советский читатель был не в состоянии. Нынешний российский – ох не знаю. Любите богатых? Нравится в бывшей курортной зоне для трудящихся натыкаться на их заборы и охранников? Никогда не злились на начальство, которое, задержав вам выплату заработанных вами денег, «внезапно» уехало отдыхать на Канары?

А теперь представьте себе, что это граф, он вдруг разорился и стал таксистом? Заплачете над его судьбой? Русский человек, впрочем, отходчив – может и пожалеть. Но только потом.

Конечно, были и не графы, а какие-нибудь заблудившиеся по жизни денщики. (Мужички-дядьки при молодом барчуке – см. сладенький образ Горкина). Да мало ли кто и как! Двадцатый век много судеб перекорежил. Но читатель в России, человек, который не покинул эту страну ни при каких обстоятельствах, который разделял любую ее судьбу, и добрую и злую, - он все равно душой не может войти в судьбу того, кто сделал иной выбор. Только принять к сведению. «Да, и так бывает. Да, не повезло. Да, вишь оно как повернулось». Но это не кровное – это издалека.

Литература путешествий

00:00 / 31.08.2017

Когда человек возвращается из путешествия, он, что вполне естественно, хочет поделиться впечатлениями. Сейчас, правда, все ездят повсюду, никого даже Гималаями особо не удивишь, но все-таки приключение есть приключение, душа просит о нем поведать.

И здесь мы сталкиваемся с одним феноменом, который я довольно долго не могла для себя объяснить. Литература путешествий, как правило, изумительно скучная.

Почему?

Почему мне неинтересно читать про то, как незнакомый мне человек пил кофе в уличном кафе в «волшебной» Праге? Рассмотрим самый простой пример (в Праге-то были почти все и почти все пили там кофе в уличном кафе, и Прага действительно волшебная).

Мне неинтересно потому, что я там была и видела все собственными глазами? А вот и нет, не поэтому. Люди, кстати, любят читать про знакомое. Сравнивать впечатления, например. И комментируют чаще про знакомое.

Нет, дело не в том, что Прага исхожена вдоль и поперек нашими и ненашими туристами. И не в том, что автор – человек, лично мне не знакомый и поэтому его приключения, большие и маленькие, я никак не могу принимать близко к сердцу. Вот если бы моя мама или лучшая подруга пила кофе в Праге – тут да, тут я бы с трепещущим сердцем за ними наблюдала, просто потому, что это мои любимые люди.

Нет, от автора не требуется, чтобы он стал моим близким человеком за то время, пока я читаю двести страниц его путешествия. Многие путешественники как бы набиваются в друзья читателям, рассказывают о себе, а этого не нужно. Читать не станет интереснее. Мы же брали в руки книгу про Прагу, а не про Васю Пупкина, который туда поехал. Если Вася интересно расскажет про свое путешествие, то тем самым и в своей персоне нас заинтересует. Себя в литературе путешествий нужно показывать через объект наблюдений, а не просто прямым рассказом о себе любимом.

Автор неизбежно отразится в витринах магазинов, в озерной глади, в бокале дайкири. Читатель всё увидит без дополнительных объяснений. Не навязывайте ему «образ автора» и не старайтесь сделать этот образ посимпатичнее. Себя все равно не спрячешь, о чем бы вы ни говорили. Если вы симпатичный, добрый и любознательный, читатель это увидит без дополнительного педалирования.

Если книга – не путеводитель и не инструкция для других путешественников (полезные советы – где что покупать, какой музей интересный, какие правила поведения в таком-то месте), то она должна представлять собой хоть какую-то художественную ценность. Иначе она останется просто путевыми заметками, написанными для друзей, которым интересно все, что бы вы ни писали.

Единственное, на мой взгляд, что может заинтересовать в чужом путешествии, - это образ «чьей-то Праги».

«Мой Париж», «Мой Берлин», «Мои Канарские острова». То уникальное, что лично вы можете своим неповторимым взглядом,  через свое восприятие вложить в город или даже пляжный курорт. А это чертовски трудно.

Однако не любое же приключение должно становиться книгой. Вы не обязаны это делать. С близкими поделиться хорошо, а оповещать весь мир, возможно, и не стоит.

Помимо неумения увидеть «свою Прагу» (а это действительно трудно), есть еще одна сложность.

Дело в том, что когда человек попадает в экзотическое место, он зачастую просто не понимает, что он видит, и не знает, куда смотреть и как это описывать.

И если вы думаете, что я придираюсь к авторам современных травелогов, то вы ошибаетесь.

Я все пыталась понять, почему у меня так тяжело идет чтение «Фрегата «Паллады». Казалось бы, любимый Гончаров. Путешествие к черту на куличики в Японию. Море, паруса. В чем же дело?

Особенно тяжко я завязла в японских впечатлениях классика. Он описывает каких-то странных людей, у него не хватает слов для изображения их одежды и поведения, он зачастую смотрит «не туда». Прямо ощущается, как автор честно старается найти правильный ракурс и описать именно то, что заслуживает наибольшего внимания. Но в экзотическом мире Японии для него все сливается в общее размазано-непонятное пятно.

Для создания захватывающего (в прямом смысле слова) текста необходима деталь. Одна или несколько выразительных деталей, которые в читательском воображении вызовут яркую картину. Читатель будет «захвачен», он войдет в текст как участник процесса.

При описании экзотики, которая в воображении, мыслях и душе читателя ровным счетом никакого отклика не вызывает, писатель лишен возможности использовать этот беспроигрышный метод. Какую бы деталь незнакомого читателю быта он ни назвал – никакого отклика не последует. Приходится описывать облик туземца от прически и до сандалий. А как? Специальных слов в обиходе еще нет, то есть нельзя сказать, например, что у пожилой матроны оби был кокетливо завязан бантиком, приходится описывать пояс, какой он ширины, на какой высоте туловища он завязан, каким узлом, на что этот узел похож - и т.п. Читатель девятнадцатого века, видимо, читал все эти описания и рассматривал картинки, разинув рот от удивления. Читатель двадцать первого века, который уже и кимоно трогал, и даже одевался в это кимоно на какой-нибудь самурайской выставке, и, возможно, в Японию летал, ну уж точно фильмы видел, - этот читатель жует бесконечные подробности и приблизительные, с трудом подобранные слова и зевает.

Как интересно писал о Японии в середине двадцатого века Всеволод Овчинников! Но он писал о стране, которую советский читатель уже отчасти знал по кинофильмам и книгам, о стране удивительной, но все-таки не абсолютно незнакомой. Он вводил в читательский обиход японские слова, объяснял, что означает тот или иной термин, он точно знал, куда смотреть и какие детали из увиденного выделять для своего читателя. Он был информирован и информировал читателя, делая это профессионально.

Гончаров был неинформированным автором, который писал для еще менее информированного читателя. Он вываливал все увиденное кучей. Очень старался. Прилагал все усилия. И все-таки выходило скучно.

Нет, не совсем скучно, но все познается в сравнении. Внезапно посреди моря у Гончарова возникает «лирическое отступление» про утро помещика где-нибудь в Орловской губернии, - и тут вспыхивает картина такой невероятной красоты! Столько в ней изобретательности, таланта, юмора, любви… Ах, про Японию бы так! Но про Японию «так» у Гончарова никогда не получится.