Разберу на примере гипотетических романов, которых в действительности не существует. Предположим, один писатель пишет сагу о древних германцах. Там есть воин-инвалид, который круче всех, девица-шаманка, очень мудрая несмотря на детскую наружность, старая одинокая лучница со шрамом на лице и восторженный юноша-поэт, который погибает.
Такой набор персонажей предполагает разные коллизии и ситуации большей или меньшей сентиментальности: юная шаманка своей мудростью спасает воина-инвалида, воин-инвалид спасает восторженного юношу, восторженный юноша жертвует собой ради одинокой лучницы (которую никто никогда не любил)...
Затем тот же автор, как будто не насытившись этими эмоциями, пишет космический боевик, где есть космический волк-инвалид, юная загадочная дева-телепат, юный же землянин-программист с язвами от лучевой болезни и хмурая инопланетянка с планеты «амазонок». Здесь можно разводить приблизительно те же сентиментальные коллизии (микро-сюжеты со взаимным спасением и открытием друг в друге истинной человечности, доброты и способности к состраданию/самопожертвованию). При этом большой сюжет может очень сильно различаться. Не говоря уж о том, что действие происходит в далеком космосе, далеком будущем, среди высоких технологий.
Но читаем-то и пишем мы не столько ради большого сюжета (кто куда пошел, кто кого убил), сколько ради эмоций, которые дарят нам как раз маленькие сюжетики, рассыпанные по тексту. Важен не столько гарнир, сколько приправа, простите кулинарную аналогию.
Далее тот же автор пишет исторический роман о средних веках, где фигурируют рыцарь-крестоносец, юная ведьма (которую собираются сжечь, пока она не тронет сердце крестоносца своей мудростью), оруженосец-поэт и немолодая женщина-крестоносец, переодетая мужчиной (эпизод с ранением, раздеванием и разоблачением). Нетрудно догадаться, что мы получим ударную дозу уже полюбившихся эмоций. Или скажем: «Что-то тошнит от этих сорокалетних теток, переодетых дядьками». Кому как, кто-то насытился, кто-то нет.
Это пример автора, который ходит по «малому кругу».
У любимого и высокочтимого мною Стивена Кинга «круг» более широкий, но и у него то и дело будем натыкаться на ситуацию: некто загадочный (Зло) приезжает в небольшой городок и создает там очаг соблазнов, а дальше – каждый житель городка соблазняется и погибает... кроме небольшой группы приключенцев, в которую непременно входят пьющий писатель, подросток с фантазией и хорошая женщина, а также ирландец.
Лично мне никогда не надоедает эта коллизия, этот набор персонажей и рождаемые всем этим эмоции.
Думаю, имелся такой «круг» и у Льва Толстого, но Толстой настолько велик, что он едва прошел по дуге – до замыкания «круга» даже не дожил. Ему лет триста понадобилось бы. У Достоевского «круг» гораздо более узкий, а Лермонтов вообще как будто из него не выходит – сплошь уточнения «Демона» и «Героя нашего времени». Конечно, все это огрублено и приблизительно, можно уточнять, оспаривать, приводить другие примеры.
Кроме того, писатель может какое-то время ходить по узкому «кругу», а потом внезапно устроить прорыв. И это тоже следует уважать. Неуважения достойна только халтура.
"Без читателя"
00:00 / 19.08.2017
Как-то раз попалось мне такое, безапелляционным тоном высказанное, соображение:
«Иван Ильин из десятков крупных писательских имен выделил четырех, по его мнению, выдающихся ясновидцев и художников: Бунина, Ремизова, Шмелева, Зайцева. В их творчестве глубоко и ярко отразились главные особенности развития русской литературы двадцатого века».
Что-то с этим «мнением» было определенно не так. Не любя Бунина; не читав Ремизова; читав, но не считая Зайцева со Шмелевым чем-то выдающимся, - я признаю свою необъективность в данном вопросе. Однако ж и Иван Ильин – вовсе не непререкаемый пророк, хотя в определенной среде его писания как раз выдаются чуть ли не за священные. Коли Ильин изрек – стало быть, всё! Так и есть! Истина в последней инстанции!
А почему, собственно, истина-то? Ильин, сам эмигрант, перечислил четверых писателей-эмигрантов. Они писали не то для таких же эмигрантов, как они сами, не то для некоей несуществующей России, в которой их читают несуществующие читатели.
Спустя десятилетия эти книги прочли и существующие, реальные читатели из реальной России, и для большинства из этих читателей (не тритонов из Атлантиды, а нормальных читающих по-русски людей) названные авторы откровением не стали. Ну, Шмелев. Ну, Зайцев. Ну, неплохо. Но какое же все чужое, неизвестное! Что за раскрашенный лубок, какая тоскливая, карамельная, регламентированная жизнь, какие нудные «русские народные откровения» этого мужичка Горкина из «Лета Господня», который при молодом барчуке состоит дядькой (сусальные слезки: «барин-отец, мужички – дети евонные…» не верю!)
И это – та Россия, которую мы потеряли? Которую эмигранты «вывезли на подошвах своих сапог»? Даже такой неотесанный тип, как Дантон, понимал: такое попросту невозможно. А эти, вишь, строили какие-то иллюзии…
…И прекрасные эмигрантки, которые чахнут посередь Европы и ищут утешения то в разврате, то в религии, рефлексируя на тему своего бесконечного одиночества: России больше нет, а Париж тоже не родной. Ну нам-то, руку на сердце положа, какое до них дело?
Книга, которая дошла до читателя спустя десятилетия после ее написания, - за очень редкими исключениями безнадежно устарела. Она не стала фактом литературной и общественной жизни. Да, конечно, сейчас уже устарели, например, и Слепцов, и Решетников, и Успенский – да и тот же Короленко. Мало кто станет сейчас добровольно давиться «Антоном-горемыкой». Но эти писатели прочно вписаны в историю литературы и того явления, которое в наших старых учебниках называлось «русским освободительным движением». Именно это обстоятельство и влило кровь в жилы давних литературных призраков. Они, в общем, устарели, но не умерли.
Можно провести странноватую аналогию с древними богами. Пока люди поклоняются Пану – Пан жив. Когда люди перестают поклоняться Пану – Пан умирает. Он еще какое-то время, конечно, просуществует, подъедая, так сказать, остатки былых жертвоприношений и вкушая те крохи, которые ему приносят последние верующие. Но потом наступает неизбежный конец. Умер великий Пан. Финита.
Что-то подобное происходит и с литературными произведениями. Конечно, творения Вольтера уже не столь полнокровны, как раньше, но люди, интересующиеся (скажем так) эпохой Просвещения, не пройдут мимо «Кандида». И таким образом, свои крохи от «верующих» данное произведение получает – и живет дальше. Но если бы «Кандид» не был опубликован своевременно, никто бы о нем сейчас и не вспомнил.
Разумеется, умирают и незаслуженно популярные книги, вроде грандиозного романа (кажется, в четырех томах) авторства аббата Прево. А маленькая повесть «Манон Леско», того же авторства (того же аббата) – живет. И как бледная тень, как факт литературной жизни, шелестит призрачным саваном и грандиозный роман, никому уже не нужный и никем уже не читаемый.
То, что устарело, не будучи опубликованным, не дойдя до читателя, пролежав в столе или в «братской могиле» малотиражного альманаха, - имеет странноватое, гальванизированное бытие. Поклонники такого текста изо всех сил делают вид, что вот! Дожили! О, счастье! Получили в руки шедевр! Теперь все будет иначе! Наконец-то!
Но ведь это самообман. Такой текст будет доставлять удовольствие очень ограниченному кругу любителей, но никакого влияния на общественную жизнь и литературный процесс он не окажет.
И уж тем более никаких «главных особенностей развития русской литературы двадцатого века» подобные тексты не отражают.
Конечно, Бунин – великолепный стилист. Куда круче, чем Фадеев. Тут и спорить нечего. Да только вот Фадеев, при всех его слабостях и недостатках, оказал огромное влияние на массы русско-читающих людей, а Бунин такого влияния и близко не оказал. Именно такие, как Фадеев (и Полевой, и Катаев…) отражают главные особенности развития русской литературы своего века, а Бунин отражает особенности то ли полумертвой литературы предреволюционной России (одно только грязное полотенце из «Деревни» чего стоит… такое же грязное, как сексуальные переживания его прыщавых юных героев), то ли эмигрантские психологические завихрения, нашему человеку – после объяснений – возможно, понятные (в теории), но определенно не близкие.
