Три дня спустя я вернулся ночным поездом, взял на вокзале такси и, назвав домашний адрес, попросил по пути проехать мимо редакции. Машины не было. Обнаружив этот факт, я отправился к себе и еще через запертую дверь услышал, как в моей квартире истерически разрывается телефон. Я снял трубку и обнаружил в ней голос Николай Нидвораича, испуганный и какой-то съеженный.

— С тобой что-то случилось? — выдохнул он, забыв поздороваться. — Ты ж должен был вернуться сто лет назад!

— Что со мной могло случиться? — в свою очередь удивился я. — Приехал из Германии, сразу, улетел в командировку в Питер.

— А-а, — было невооруженным ухом слышно, какое необычайное облегчение он испытывает. — А как с машиной? Машину купил?

— С машиной хреново, — вздохнул я в ответ. — Купить-то купил, а вот пока меня не было, угнали машину.

— Как? Угнали? — от неожиданности Мотыльков, похоже, утратил связность речи и перешел на отдельные слова, все с вопросительной интонацией: — Кто? Украл?

— Ну ты даешь! — рассмеялся я. — Кто украл! Воры украли! Кто ж еще!

— И что теперь делать? — растерянным, почти плачущим голосом спросил Колька.

Полагаю, в этот момент он меньше всего думал обо мне, и я даже догадывался, о чем именно были его невеселые мысли. Там, в леске посреди бескрайних просторов земли Северный Рейн-Вестфалия, оторвавшись от темно-синего хвоста, я нашел укромное местечко и развел небольшой туристский костерок, на котором успешно сжег приблизительно около двадцати тысяч таблеток экстази — по нашим московским ценам, примерно на миллион долларов.

— И что же теперь будет? — еле слышно причитал замирающий на том конце провода Николай Нидвораевич. Но я снова отвечал ему бодро, не в такт:

— В милицию заявлю, может, найдут.

Хотя уж кому-кому, а мне точно было известно, что никто ничего не найдет. Потому что я поручил это отличному специалисту — Лехе Берем-и-едем, лично вручив ему ключи от «ауди» и дав три дня на то, чтобы все концы были спрятаны как можно далеко и глубоко.

— А не найдут, — оптимистически продолжал я, — получу деньги по страховке.

Но Кольке мой оптимизм явно не прививался:

— Как же так… — тянул он на дрожащей ноте, явно продолжая думать о своем, — как же без машины-то…

И я ответил ему, не имея больше сил сдерживаться и все-таки в душе очень надеясь, что до него не дойдет моя ирония:

— Не переживай ты так за меня, старый друг. Без всего в этом мире можно прожить. Всё ерунда. Всё колёса…

Декабрь 1996

Сергей Устинов

Стеклянный дом, или Ключи от смерти

Тому, кто живет в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями в соседей. Английская поговорка

Мы познакомились двадцать лет назад, когда его, старшего опергруппы отдела убийств московского угрозыска, сняли с должности, едва не уволили. Но он поднялся. И в конце концов стал создателем и руководителем первой в стране структуры по борьбе с оргпреступностью.

Сегодня генерал милиции Владимир Рушайло снова в опале.

Эта книга посвящается ему.

1. Любовь к авиации

Пошел дождь, и я понял, что мне хана.

Я сидел на середине ската крыши, упираясь ногами в трубу воздуховода, а кругом было сплошное дерьмо. Как я добрался сюда от чердачного окна — одному Богу известно, но я сделал это, когда крыша была сухая. И птичье дерьмо, покрывающее крышу, тоже было сухим. Я помню, как эта отвратительная корка хрустела под моими подошвами, я чувствовал ее ладонями сквозь тонкую ткань нитяных перчаток. Полагаю, нормального человека могло бы и вырвать — я, во всяком случае, ощущал позывы. Но нормальные люди не лазают ночами по загаженным московским крышам, где к тому же проржавевший лист кровельного железа трепещет от каждого порыва ветра и, того гляди, в любое мгновение может сорваться и улететь в темноту. Вместе с тобой.

Нормальные люди вообще не берутся за такую работу, но я вот взялся и, добравшись с грехом пополам до нужного мне вентиляционного канала, решил было, что дело выгорело. Опрометчиво, ах, как опрометчиво! Заморосил этот чертов дождь, все вокруг сделалось отвратительно липким, предательски скользким, и стало ясно, что мне придется выбирать: с риском для жизни попробовать выползти отсюда по этому размокшему дерьму или остаться на месте ждать, пока кончится дождь, пройдет ночь, выглянет солнце. И в его свежих лучах я предстану взорам проснувшихся жителей окружающих домов во всей своей прелести: одинокий красавец-мужчина на полуотвесной крыше в обнимку с вентиляционной трубой посреди живописно раскинувшейся плантации гуано.

Выбирать, безусловно, придется, но не сию секунду. Потому что, раз уж я добрался до места своего назначения, надо сперва выполнить работу, за которую взялся. За которую мне, между прочим, платят деньги. И кроме которой ничего другого, чем в наше время можно было бы сносно прокормиться, я делать не умею.

Обхватив ногами короткий вентиляционный столбик, я из правого кармана извлек наушники и нацепил их на уши. Шнур от наушников наощупь воткнул в гнездо магнитофона. Потом из левого кармана вытащил катушку с леской, на конце которой заранее была прикреплена «Стрекоза». Этот очень чувствительный передатчик с конденсаторным микрофоном имеет то преимущество, что размер у него не больше пиджачной пуговицы. И тот недостаток, что весит он девять с половиной граммов. Поэтому сразу над ним я прикрепил к леске свинцовое грузило. Теперь все было готово к работе, и я принялся аккуратно опускать «Стрекозу» в вентиляцию.

Дождю надоело моросить, и он припустил как следует. У меня не было твердой уверенности, что вся эта техника приспособлена к работе в подводных условиях, поэтому пришлось пошире распахнуть полы куртки и прикрыть аппаратуру собственным телом. В результате чего струи воды с капюшона стали затекать за воротник рубашки. С каждой секундой мне становилось все мокрее и все отвратительнее, но я героически медленно стравливал леску, в темноте тщательно считая пальцами узелки, завязанные через каждые десять сантиметров.

Ошибиться было нельзя: «Стрекоза» отличный микрофон, но если я промахнусь больше, чем на полметра, ничего слышно не будет. Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один... По моим расчетам выходило, что сейчас «Стрекоза» должна зависнуть где-то неподалеку от вентиляционной решетки в нужной мне квартире на четвертом этаже. Пора останавливаться. Стараясь не слишком менять положение, я осторожно перехватил леску зубами, переложил на колени магнитофон с приемным устройством, нажал кнопку записи и звук немедленно ворвался мне в уши.

— А-ах, — стонала женщина, — а-ах, так, так, еще...

Я сразу узнал ее голос и с удовлетворением констатировал, что не просчитался, точно вывел «Стрекозу», что называется, в заданный район. Там, в ресторане, все столики поблизости были заняты, и я не мог оказаться совсем рядом с ними, зато мне удалось это в гардеробе, когда швейцар подавал им плащи. В этот момент она кокетливо сказала:

— А французы, между прочим, говорят, что устриц можно кушать только в те месяцы, где в названии есть буква "р" — с сентября по апрель.

Он что-то ответил ей, что — я не расслышал, потому что он стоял ко мне спиной, она рассмеялась и проговорила упрямо, тоном капризной девочки:

— Негодник, ты накормил меня устрицами в мае!

Вот тут я и запомнил этот высокий голос с застрявшей где-то в самой глубине дребезжащей ноткой, тонюсенькой, как вольфрамовая нить в миньоне.

Из нагрудного кармана я вынул складной нож, перерезал в нужном месте леску, а затем с помощью загодя приготовленного куска сырой резины прикрепил ее конец к внутренней стороне трубы. Теперь мы стали независимы друг от друга, «Стрекоза» и я: приемник ловит сигнал на расстоянии до трехсот метров, а магнитофон записывает в автоматическом режиме, то бишь включается одновременно с появлением звука.