Узнав, кто я и что мне нужно, Никита пригласил меня пройти в его комнату. Она удивительно напоминала латынинскую — не хватало только репродукции Шишкина.

Конечно же помочь он ничем не мог. Последний раз Саша был у него примерно месяц назад, а с тех пор они даже не перезванивались: Никита относил это за счет занятости перед выпускными экзаменами. Как говорится, не до музыки.

Да, познакомились они несколько лет назад на почве увлечения музыкой. Вернее, их познакомили — родители. То есть, если точнее, Сашин отец и Никитин дед, потому что родители у Никиты работают за границей и он живет с дедом. А с Виктором Васильевичем дед знаком, наверно, сто лет: у них какие-то коллекционерские дела.

— Постой, постой, — сказал я, делая вид, что вспоминаю. — Мне тут недавно на Петровке рассказывали, что ограбили квартиру какого-то генерала, еще пистолет при этом забрали. Это не он ли?

— Он! — воскликнул Никита, и я увидел, как загорелись его глаза за стеклами очков. — Представляете, я в школе был, дед — в Комитете ветеранов, дома только одна Паша, домработница. А они позвонили в дверь, говорят, срочно откройте: протекаете на нижнюю квартиру. Ну, Паша сдуру и открыла…

— А ты бы не открыл? — не удержался я.

— Открыл бы, наверное, — легко согласился Никита. — Так вот, вошли они, значит, в чулках на голове, двое или трое, Паша от страха не помнит, стали ее вязать. Она — визжать, тогда один ее чем-то тяжелым по голове огрел, и — брык с копыт. Две недели в больнице провалялась.

По всему было заметно, что ему не впервой рассказывать эту историю. Но и сейчас он делал это со смаком.

— Дедушка антиквариат собирает? — спросил я как бы между прочим.

— Собирал, — поправил меня Никита. — Сейчас он на пенсии, финансы не позволяют. Да и то он большую часть своей коллекции еще до войны собрал, когда на Дальнем Востоке служил. Она ведь у пего особая — Китай, Япония. А потом уже здесь кое-что отыскивал, в комиссионке или у любителей. У него и библиотека по этим странам классная была.

— Неужто и библиотеку забрали? — спросил я недоверчиво.

— Да нет, — рассмеялся Никита. — Библиотеку дедуля сам отдал, в музей. Он и коллекцию туда же завещал, но только после смерти. Сейчас, говорит, не могу: очень голо в кабинете станет. — А тебе-то самому не жалко? — спросил я.

— Да ну, — бесшабашно махнул он рукой. — Дед правильно говорит: молодой, еще наживу. А теперь и жалеть-то не о чем.

— Всю коллекцию украли?

— Не всю, но самое ценное взяли, гады. Дедуля говорит, кто-то из них, видать, разбирается. Особенно он за какую-то курильницу переживал и за жезл счастья «жуй». Этому жезлу две тысячи лет, он периода Шан, совсем ископаемый. Ну и из-за пистолета у него чуть инфаркт не случился. Так что там говорят? Найдут? А то деда жалко.

— Ищут, — ответил я неопределенно, напомнив сам себе Сухова. — Да, так насчет Саши. Он тогда, месяц назад, чего приходил?

— Да как обычно, — пожал плечами Никита. — Диск новый принес переписать. Потом чаю попили с дедом, поговорили о том о сем и разошлись…

Я стал прощаться. Ничего существенного для моих Поисков мне здесь узнать не удалось. Но зато теперь, кажется, понятнее стало другое: насколько глубоко увяз Саша Латынин.

23

Виктор Васильевич казался солидным и представительным мужчиной даже в спортивном костюме. Впрочем, костюм был фирмы «Адидас». Мне не составило большого труда представить его на сцене в черном смокинге или в чем там чтецы выходят на сцену. Рядом я представил себе прекрасную Елену Сергеевну в длинном платье, метущем пол, и с обворожительной улыбкой. Великолепная пара! Смокинги, бриллианты, обнаженные плечи… И сыночек, который связался с преступниками.

Это я гак настраивал себя перед беседой. Откровенно говоря, Латынин-старший априори не вызывал у меня ни малейшей симпатии. Я понимал, что личный контакт может повлиять на предварительное мнение, но этого-то мне и не хотелось. Вопреки распространенному представлению, работа журналиста, пишущего на судебные и моральные темы, гораздо ближе к работе, например, следователя, чем чистого литератора. Конечно, ее результат выглядит эмоциональнее протокола допроса, но главным остаются факты, только факты. Ну и, разумеется, их оценка. Вот почему, встречаясь с людьми, я предпочитаю иметь более или менее готовую концепцию случившегося, если хотите — версию. Такую, которую могут изменить лишь новые факты.

Виктор Васильевич был обладателем холеного, сонного лица с крупными чертами и глазами несколько навыкате. Он разговаривал, чуть откинув голову назад и одновременно слегка прикрыв веки, в результате чего собеседник чувствовал себя раз и навсегда поставленным на место. Впрочем, это могло быть у него совершенно естественным проявлением привычного сознания солидности собственной персоны.

Латынин ждал моего приближения, небрежно опершись бедром о капот новой кремовой «Волги». Мы поздоровались и, гуляя, двинулись к набережной. Я решил с ходу захватить инициативу:

— Вчера вы сказали, что сами собирались меня разыскивать. Зачем?

Но он оказался не так прост.

— Хотел спросить, почему вы заинтересовались моим сыном и что у вас за цель.

Теперь уже он смотрел на меня вопросительно. Я решил, что по-своему он совершенно прав и нечего мне с ним играть в Штирлица с Мюллером. В конце концов, прямота тоже своеобразный ход в беседе.

Я рассказал ему о письме Кригера, повторив, впрочем, все то же, что уже говорил его жене. Потом о том, что узнал от Дины, про джинсы, чемоданчик и официанта. В подробности я не слишком вдавался — меня главным образом интересовала его реакция. Про Марата, а заодно всю остальную компанию я промолчал, памятуя слово, данное Сухову…

Латынин слушал, не перебивая, только однажды мне показалось, что он поморщился — когда я заговорил о своем визите к Жильцовым.

После того как я замолчал, мы еще какое-то время шли рядом, не говоря ни слова. Лично я ждал теперь от него каких-нибудь сообщений. Но не дождался.

— Ну что ж, — сказал он, тяжко, как мне показалось, вздохнув, — я благодарен вам за участие в судьбе моего сына. Спасибо, конечно, и за заботу о моем имуществе, — тут мне послышалась в его словах некоторая ирония. — Но, насколько я понял из ваших слов, Саша с этой нехорошей компанией порвал, иначе меня давно уже обворовали бы. А без Саши им этого сделать и не удастся: квартира находится на охране. Вы знаете, что это такое?

Я знал. Окна и двери в квартире, поставленной на охрану в специальной милицейской службе, снабжаются особыми устройствами, которые дают сигнал на пульт дежурного о том, что кто-то проник в дом. Если это хозяин, он должен в течение короткого времени позвонить этому дежурному и дать отбой. В противном случае бригада сотрудников милиции немедленно выезжает на место.

— Так что никаких оснований для паники нет, — заключил он. — Но вы не ответили, какая у вас конечная цель?

Он по-прежнему желал, чтобы рассказывал я, и пока это ему удавалось. Тогда я напрямик сказал ему, что конечная цель журналистской работы есть, разумеется, написание материала. И, предупреждая дальнейшие вопросы, объяснил, что история его сына представляется мне в чем-то характерной, а потому заслуживающей внимания.

— С конкретными фамилиями? — спросил он.

— Вполне вероятно, — ответил я.

Некоторое время мы снова шли молча. Наконец он сказал неожиданно мягко:

— Мне бы этого не хотелось…

Я пожал плечами.

— И не только из-за того, что таким образом вы ославите меня и мою семью на весь город, — продолжал он все так же мягко. — Вы уж простите, молодой человек, за откровенность, но я понимаю, что это вас только подхлестывает: у меня есть определенное положение, и от этого материал будет особенно «жареным»…

Я попытался возразить, но он остановил меня движением руки:

— Повторяю: не только в этом дело. Главное — в моем сыне. Вы говорите, что желаете помочь. А я боюсь, как бы в погоне за остреньким материалом вы ему не навредили. Видите ли, Саша только внешне такой благополучный и независимый. На самом деле он ребенок с очень трудной судьбой. Да, я не боюсь этого слова — именно судьбой! А отсюда — с трудным характером и не слишком крепкой нервной системой. Вот так-то…