У кригеровского дома он через плечо сказал Вадику:

— Ты давай в жэк за управдомом, или кто там у них. И пусть понятых захватит. А мы пока поднимемся наверх, разведаем обстановочку.

В полумраке подъезда (в полумрачности, сказал бы я теперь) ничто не напоминало о вчерашней трагедии. Только на дверях первого лифта появилась теперь лаконичная табличка: «Ремонт».

Зато второй стоял на первом этаже. Сухов ткнул кнопку. Двери разъехались, но Сухов остался на месте. Подождав в недоумении, двери стали съезжаться, но тут Сухов сунул между ними ногу.

— А? — спросил он меня, и я согласно кивнул.

— Ну, тогда поехали, — сказал он.

В этих многоэтажных человеческих поселениях жизнь располагается симметрично по обе стороны от двух важнейших артерий: шахты лифта и шахты мусоропровода. Два коридора по четыре квартиры в каждом, и никто не обижен чрезмерным удалением от метрополии.

— Какая, говоришь, у старика квартира? — спросил Сухов, разглядывая наши невнятные изображения в матовом стекле коридорной двери.

— 125-я, — ответил я, не сомневаясь ни на миг, что Сухов сам прекрасно знает какая.

Одно изображение подняло руку. Сухов нажал на кнопку под номером 125.

Резкий дребезжащий звон запрыгал в мутном Зазеркалье. И почти сразу, будто неизвестный только того и ждал, послышался звук открываемой двери. В коридор выпала полоска света, прошелестели легкие шаги и замерли по другую сторону стекла.

— Вы к кому? — спросил робкий женский голос.

— Мы, гражданочка, из милиции, — солидно ответил Сухов. Осмыслив эту информацию, язычок замка удовлетворенно цокнул.

— Здравствуйте, — сказал Сухов, просовывая в образовавшуюся щель руку с удостоверением.

— Ой, заходите, заходите, — запричитала женщина и сразу повернулась к нам спиной. как будто утратив всякий интерес. — Вот ведь дела у нас, дела…

Я с облегчением увидел, что свет исходит из квартиры № 128, прямо напротив кригеровской. Мы с Суховым следовали за женщиной по пятам и как-то так всей компанией прошли в открытую дверь, хотя никто нас гуда не приглашал. В прихожей женщина наконец повернулась, дав себя разглядеть. Разглядывать, собственно, было нечего: вся она походила на маленькую серую мышку с худой невыразительной мордочкой, на которой выделялись только глазки, юркие, острые, горящие совсем не мышиным огнем.

— Кругляк Анна Тимофеевна? — спросил Сухов, демонстрируя отличную осведомленность.

— Так точно, — неожиданно по-военному ответила мышка. Тут в прихожую открылись еще две двери, и появились: толстый дядька в штанах армейского образца, в майке, перекрещенной подтяжками, как пулеметными лентами, и толстый школьник, не успевший еще снять пионерский галстук. В нем я сразу признал одного из вчерашних мальчишек.

— Кругляк Дмитрий Михайлович? — спросил Сухов, продолжая поражать эрудицией. — А это, вероятно, Кругляк Михаил?

Оба кивнули. Но Сухов уже оставил их.

— Вы что же, Анна Тимофеевна, всегда выходите, когда звонят в соседние квартиры?

Та, кажется, слегка потерялась. Забормотала:

— Так ведь… Известно же… Я думаю, кто?.. Звонок у них очень громкий? — Она нащупала почву под ногами. — Супруга-покойница у них глуховата была — вот и приспособили!

— А вчера, — спросил Сухов, — в это же время вы были дома?

— Была.

— И никто к вашему соседу в дверь не звонил?

— Никак нет!

— Это точно? — настойчиво спросил Сухов.

— Ну я-то, слава Богу, не глухая! — обиделась она. Я толкнул легонько Сухова в бок, показывая глазами на ее сына. Он сразу все понял.

— А теперь, молодой человек, — сказал Сухов, обращаясь к Кругляку-младшему, которого, как, впрочем, и старшего, вполне можно было бы называть «кругляком» с маленькой буквы, — нам необходимо побеседовать с вами.

Буквально через пять минут мы знали все. Они с Димкой Корякиным сразу после уроков побежали сюда, к Круглякам, потому что он. Мишка, поймал во дворе редкого жука-дровосека и завернул его в бумажку, а он там все время шуршал, и они боялись, что сбежит, а им хотелось поскорее добавить его к Мишкиной коллекции, то есть добавить хотелось Мишке, а Корякину хотелось посмотреть, как жука будут пришпиливать булавкой к доске. В процессе рассказа нас пригласили в комнату младшего Кругляка и в качестве вещественного доказательства продемонстрировали всю коллекцию проткнутых булавками насекомых. Жук-дровосек действительно выглядел самым свежим экспонатом.

Так вот, на площадке шестнадцатого этажа они увидели Кригера. Кригер был один. Они вышли из лифта, а он вошел.

— Миша, — задушевно спросил Сухов, — а не заметил ты случайно, на какой этаж он нажал?

— А он не нажимал, — ответил Миша.

— То есть как это?

— Очень просто. Я сам нажал ему на первый. Нажимаешь, а сам никуда не едешь, понимаете? Я всегда так делаю, мне все соседи разрешают, спросите кого хотите.

— А что Кригер? — не выдержал я.

— Ничего, — удивился Мишка. — Улыбнулся — и все…

Я представил себе Кригера, который улыбается мальчишке-соседу, а двери автоматически закрываются перед его улыбкой. Потом я попытался вспомнить, была ли улыбка на лице у Кригера, когда мы увидели его на полу лифта. Но не смог.

7

Пришел Вадик с двумя понятыми и элегантной, ухоженной женщиной лет сорока, которую представил нам как управдома товарища Соколову. «Товарищ Соколова, познакомьтесь…» «Товарищ Соколова, пройдите сюда…» Все это Вадик говорил с очень серьезным видом, отчего мне показалось, что его тоже забавляет этот контраст между формой и содержанием.

Мы вышли на площадку. Квартиру Кригера еще вчера опечатали, и бумажная полоска белела на двери, как стерильная повязка. Управдом товарищ Соколова, привычный санитар, с треском поддела ее лакированным коготком, и мы всей гурьбой ввалились в прошлое.

Назвать иначе я это не мог. Потому что все, что было связано с Эрнстом Теодоровичем, окончательно стало теперь прошлым. Единственный сын старика Теодор был после войны комсомольским работников где-то в Поволжье и тогда же, в конце сороковых, стал прошлым, о котором Эрнст Теодорович вспоминать не любил. Марта Ивановна ушла от Кригера в небытие года три назад, оставив ему несколько коричневых от времени фотографий: девочка в кружевном кринолине, сухощавая девушка с невыразительным лицом в глухом платье со стоячим воротником, вооруженная зонтиком дама на курорте под пальмами… Эти картинки былого, окантованные ажурной жестью, составляли единственное украшение выцветших обоев на стене, свободной от книг. Я знал еще, что в побитой переездами горке из красного дерева между чайной посудой, лекарствами и разным стеклянным, хрустальным и металлическим хламом должна храниться конфетная коробка — саркофаг засохшей магнолии, захороненной вместе с некоей истершейся на сгибах запиской и парой-тройкой других утерявших теперь навсегда свой смысл безделушек. Наверное, черты, приписываемые нации в целом, у эмигрантов обязательны. Кригер был по-немецки сентиментален.

Товарищ Соколова откланялась и ушла. Понятые толклись в прихожей, а мы прошли в комнату.

— Хорошая библиотека, — сказал Вадик, подходя к полкам. — То-то родственнички обрадуются.

— Тут в основном по истории, — сказал я. — А родственников у него совсем нет, я уж рассказывал. По крайней мере, в России.

— Да ну? — удивился Вадик и потянул за кожаный корешок одну из книг. «Уложения царя Алексея Михайловича». Антикварная вещица!

Раскиданная во времени Марта Ивановна смотрела нам в затылки холодным взглядом.

— Не отвлекайся, Вадик, — хмуро бросил ему Сухов. — Пойди лучше на кухню, осмотрись там.

Не знаю, что хотел найти в квартире Сухов. А еще мне было непонятно, зачем он притащил с собой меня. Я даже подумал, не подозревает ли он меня и не рассчитывает ли, что я расколюсь на месте преступления?

Сухов сидел у кригеровского письменного стола, выдвинув большой центральный ящик, и без видимого энтузиазма перебирал бумажки.