— Здравствуйте, дедушка, — сказал я.
— Спасибо, сынок, — сказал старик и хихикнул. — Не удалось сирень оборвать?
— Не удалось, — сказал я.
— А в детстве удавалось?
— Когда как. Вы, дедушка, извините меня. Я думал, здесь никто не живет.
— Я пока живу, — сказал старик и встал. Он был маленьким, сухоньким. О таких говорят: божий одуванчик.
— Почему пока, дедушка?
— Все на свете временно. — Старик вытащил из кармана темного плаща складной нож, раскрыл его и заковылял к кустам сирени.
Он вернулся с букетом. Я полез в карман.
— Не нужно денег, сынок. Грех за цветы деньги брать. Понадобится, приходи еще. Сирень две недели будет стоять, а там розы пойдут.
— Прямо-таки бог послал мне вас, дедушка!
— Бог! Бог ничего не посылает. Он отбирает.
Нина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как в машине, когда мы возвращались от Дато.
— Почему ты так смотришь? — спросил я тихим голосом.
Я находился в том странном состоянии, когда путаешь сон с явью и хочешь, чтобы происходящее с тобой длилось вечно, и ты лежишь, не шелохнувшись и затаив дыхание, боясь, что одно твое движение — и все это исчезнет, улетучится.
— Я боюсь. Все кажется таким зыбким, нереальным, — прошептала она.
Ее мучили те же мысли, что и меня. Я взял в ладони ее лицо.
— Будто все во сне, да? — сказал я и поцеловал ее. Она закрыла глаза. — Открой глаза. Хочу, чтобы ты знала — это наяву.
Она улыбнулась и открыла глаза.
Потом она потянулась за халатом.
— Хочу пить.
— Лежи, — сказал я, принес воды из кухни и присел на постель.
Она пила воду мелкими глотками, словно ребенок, искоса поглядывая на меня. Левой рукой она придерживала одеяло на груди. Плечи у нее были обнажены, и от света, падавшего в окно с улицы, они казались призрачно-голубыми.
Я взял у нее стакан и поставил на журнальный стол.
— Спасибо, — сказала она и положила голову на мое колено.
Я погладил ее по голове. Она сказала:
— Так не может быть всегда, да?
— О чем ты?
— Да так. Не обращай внимания. Как чудесно пахнет сирень!
Сирень действительно пахла чудесно — нежной весенней прохладой.
— Два-три дня, и она начнет осыпаться, — сказала Нина. — Странно устроена природа.
Я часто задумывался над этим. В самом деле, природа устроена странно. Цветы распускаются, чтобы завянуть. Жизнь человека коротка, как жизнь мотылька. И только ворон живет триста лет.
Я поцеловал Нину во влажные от воды губы.
— Прочь грустные мысли! Расскажи лучше о себе.
— Ты думаешь, это очень весело?
— Но я же ничего о тебе не знаю. Каким образом ты оказалась в Тбилиси?
— Закончила цирковое училище. Два года разъезжала по стране. Потом предложили постоянную работу в Тбилиси. Согласилась. Если бы предложили другой город, тоже согласилась бы.
— Что так?
— У меня с матерью не сложились отношения. В общем-то мама добрая, но пилить может двадцать четыре часа в сутки. Папу она изводила ужасно. Не понимаю, почему он не развелся с ней. Все сносил молча. Молчание его и погубило. Я была в десятом классе, когда он умер. В субботу прихожу из школы и еще в дверях слышу монотонный голос матери. Она пилила папу за то, что он много потратил, что он не экономит и поэтому не удается откладывать, а у него дочка растет и прочее. Папа только вернулся с рынка. Представляешь, каждую субботу папа с больным сердцем шел на рынок и покупал продукты на неделю, чтобы, не дай бог, мать лишний килограмм не подняла. Он молча перекладывал продукты из сумки в холодильник, в очередной раз нагнулся и упал. Даже слова не успел произнести. Что со мной было! Сначала мать сникла. Переживала она, конечно, сильно. Потом, когда боль притупилась, она стала пилить меня. Я тогда увлекалась верховой ездой. Еще папа записал меня в секцию. А тут из чувства протеста подала документы в цирковое училище. Там посмотрели на меня и сказали, что я прирожденная наездница. Приняли.
— Ты с матерью не видишься?
— Вижусь. Раз в год. Заезжаю к ней во время отпуска. Мать есть мать.
— Да, мать есть мать, — сказал я и замолчал. Я не имел права говорить так, потому что этой формулы для меня не существовало. Я нередко думал о матери и говорил себе, что по-своему она проявила обо мне заботу, разлучая меня с той женщиной. Я прилагал усилия, чтобы увидеть ту женщину глазами матери — соблазнительницей юношей, вампиром, но даже по прошествии лет, когда порой забывалось даже ее имя, мне не удавалось это, потому что та женщина была просто женщиной и стремилась получить от жизни если не счастье, то хотя бы немного радости. Показное пуританство матери возмущало меня. Она не посчиталась ни с чем и ни с кем, когда привела в дом отчима.
Я поймал себя на том, что думаю о матери с жестокостью инквизитора.
— У тебя есть мать? — спросила Нина.
— Есть, — ответил я, решив, что сделал глупость, затянув молчание, и теперь придется расплачиваться за это. Но Нина не стала расспрашивать. Она думала о своем.
Я вспомнил Эдвина. Перехватило дыхание. Голос сломался.
— Что у тебя с Эдвином?
— У меня ничего.
— Ты уверена в этом?
Она рассмеялась.
— Глупый.
— Ну хорошо. А что у него?
— Сережа, ты все-таки ревнивый, хотя и убеждал меня в противном.
— Когда ты познакомилась с ним?
— В прошлом году в Москве во время отпуска. У подруги на вечеринке.
— Где он работает?
— Вроде бы в АПН. Прекрасно фотографирует.
— А машина, на которой он ездит, чья?
— Не знаю. Наверно, кто-то одолжил. У него полно знакомых здесь. Он очень коммуникабельный. Почему это тебя интересует?
— Хочу знать побольше о человеке, которому обязан знакомством с тобой.
— Разве не Нана познакомила нас?
— Ах, да, Нана! А что с ней у тебя?
— Это я должна спросить, что у тебя с ней.
— У меня ничего.
— Ты уверен в этом?
Я засмеялся.
— Нина, ты все-таки ревнивая, хотя и не убеждала меня в противном.
— Ужасно ревнивая! Она красивая женщина. И у нее великолепная грудь.
— Не прикрывайся чужой грудью. Что тебя связывает с Наной?
— Тебе это неинтересно.
— Прошу, не решай за меня.
Нина приподнялась и заглянула мне в глаза. Я молчал, и она сказала:
— Какой ты строгий! Как учитель в классе.
— Я и был учителем.
— Как?! Ты был учителем?
— Целых три года.
Она провела рукой по моей щеке.
— А еще говорят, что профессия не оставляет отпечатка!
Одеяло сползло с нее, обнажив маленькие груди. Я склонился к ним.
Потом она спала, положив голову на мое плечо, и я не шевелился, боясь разбудить ее.
Я смотрел на причудливые тени на потолке и выискивал то женский профиль, то всадника на лошади, то цветок необычных размеров. Думать ни о чем не хотелось.
Нина тихо застонала. Я взглянул на нее. Она спала, и я улыбнулся. Наверно, ей что-то приснилось, подумал я и поднял глаза к потолку. Нина пошевелила ногой и со стоном повернулась на бок. Я насторожился. Она снова застонала и проснулась.
— За тобой гнались звери? — спросил я.
Она смущенно покачала головой, присела и стала поглаживать больную ногу.
— Проклятая нога, — сказала она, сдерживая слезы.
Я не знал, чем ей помочь, и растерянно смотрел на нее.
— Не смотри на меня, — сказала она, силясь улыбнуться.
Я стал массировать ее ногу. О массаже я имел поверхностное представление. Но через несколько минут Нина облегченно сказала:
— Кажется, прошло. — Она пошевелила ступней. — Прошло.
В ее глазах все еще была боль, но лицо улыбалось. Она обвила мою шею руками и прильнула губами к моей щеке.
— Давно это у тебя? — спросил я.
— С тех пор как в последний раз упала с Бармалея.
— Так зовут твою лошадь? Сколько же раз этот мерзавец сбрасывал тебя?
— Он не мерзавец. У любого живого существа бывают сбои. Он умница, все понимает. Знаешь, как он переживает?!