Под третьим окном на топчане валялись листы латуни, куски дерева, фанера, выцветшие рулоны бумаги. За этим окном жил Ираклий Махарадзе. Он был чеканщиком, но его работы пока не покупали. Чтобы как-то сводить концы с концами, он время от времени брал заказы на женские украшения и делал их из серебряных ложек, оставшихся от покойных родителей.
На балкон вышла Тата.
— Вам хлеба не нужно? — спросила она.
— Спасибо, нет, — ответил я.
Размахивая сумкой, она сбежала по лестнице. В ней было что-то от олененка. Она двигалась стремительно и грациозно.
Сандро проводил ее взглядом.
Во дворе мелькнула красная рубашка Ираклия. Он ее, кажется, никогда не снимал.
— Посмотри! Ираклий побежал за ней, — сказал Сандро.
— Бог с ним, — сказал я. — Занимайся своими гантелями. Я иду спать.
— Бидзина убьет их! — сказал Сандро.
— Оставь. Сами разберутся. Пока!
Вышла Лиза с детским ночным горшком. Шелестя полами засаленного шелкового халата, обтягивающего располневшее, по все еще стройное тело, она прошествовала в конец балкона и уборную, неся горшок, словно вазу с цветами.
Я задолжал Лизе.
Она могла подумать, что я избегаю ее, и остался на месте.
— Когда вы заплатите за комнату? — спросила Лиза.
— За комнату! — фыркнул Сандро.
Лиза даже не взглянула на него. Она презирала Сандро.
— Завтра, — сказал я.
— Подождем до завтра, — сказала Лиза и, вызывающе вихляя бедрами, удалилась в комнату.
— Тунеядка, — процедил сквозь зубы Сандро и спросил: — А где ты всю ночь был? У женщины?
— У друга, — ответил я. — Пойду посплю.
— Тебе совсем это не помешает. Да, вечером какой-то тип приходил, спрашивал тебя.
— Какой тип?
— В кожаном пиджаке. Лысый, толстый. В руке цветной носовой платок. Он им вытирал то шею, то лицо. Догадался, кто это?
— Да.
По описанию это был Шота.
— Что у тебя может быть общего с такими типами? Ты же интеллигентный человек, — сказал Сандро.
— Ничего общего. Все разное, — сказал я.
— Слава богу. Иди спать. На тебе лица нет, — сказал Сандро и легонько подтолкнул меня.
Я открыл дверь и вошел в свой склеп, который Лиза Погосова называла комнатой. Это была бывшая кладовая.
Меня разбудил стук в дверь. Стучала Лиза.
— Вас внизу ждут. Выйдете? Или сказать, что вы спите?
— Выйду, — ответил я, поднялся с постели и натянул брюки. Будильник показывал четверть первого.
Застегивая на ходу рубашку, я вышел на балкон.
Во дворе стоял Вашакидзе, главный инженер швейной фабрики.
Я спустился к нему.
— Почему не дождались меня вчера, любезный? — вместо приветствия сказал он.
— Так уж получилось. Разве вам не доложили?
— А вы, оказывается, драчун. Я не подозревал. — Вашакидзе усмехнулся.
— Я тоже не подозревал, что на вашей фабрике начальник цеха жулик.
— Жулики, дорогой мой, как газ, проникают во все щели. Я еще не завтракал. Похоже, вы тоже. Поехали. Позавтракаем. Заодно поговорим.
Несмотря на полдень, в кафе «Тбилиси» было полно посетителей, звенели бокалы, провозглашались тосты, суетились официанты.
За одним из столов я увидел своего дальнего родственника Ило, товароведа «Текстильторга». Среди крупных соседей он казался из-за худобы ущербным.
При виде Вашакидзе Ило и его сотрапезники уважительно встали, и один из них, человек-шкаф, странно, как он умещался на стуле, сказал:
— Михаил Шалвович, прошу к нам.
— Шалвович, просим, — сказал Ило. На меня он даже не посмотрел.
Вашакидзе бросил презрительный взгляд на Ило и сказал человеку-шкафу:
— Не беспокойся, Бичико.
Ило смешался. Человек-шкаф что-то шепнул подскочившему официанту.
Вашакидзе взял меня под руку.
— Я вижу, вы пользуетесь популярностью, — сказал я.
— Уважают, — усмехнулся он. — Все-таки главный инженер. Главный! Если серьезно, то в Тбилиси многие меня знают.
— И дельцы?
— И они.
Притащив из кухни стол, официант накрыл его хрустящей скатертью.
— Дельцы, мой дорогой, всех знают. На то они и дельцы, — сказал Вашакидзе, когда мы сели за стол. — А вы априори относитесь к ним отрицательно?
— Дельцы — это дельцы, как черное — это черное, — ответил я.
— Юношеский максимализм, — засмеялся Вашакидзе. — Молодой человек, конечно, черное — это черное и белое — это белое. Но между черным и белым много полутонов. Физику помните?
— Разве вы относитесь к дельцам иначе?
Официант, не спрашивая, принес осетрину, черную и красную икру, масло, сыр и зелень.
— Я не пью. Вы, если хотите, можете выпить, — сказал Вашакидзе. — Заказать коньяк?
— Нет, благодарю вас. Как же вы относитесь к дельцам? — сказал я.
— У меня к ним двоякое отношение. Оно зиждется на многолетних наблюдениях, и, думается, вы можете извлечь что-то полезное для себя из моих размышлений. Начну с отрицательного. Любое противозаконное действие отвратительно. Это, так сказать, преамбула. Дельцы, как вы их называете…
— А как вы называете их?
— Деловыми людьми. Эти люди думают прежде всего о собственном обогащении и далеки от общественных интересов. По уже здесь заложено противоречие. Не желая того, деловые люди приносят обществу определенную пользу. Возникает вопрос — каким образом? Возьмем область, которая наиболее близка широким массам населения, — легкую промышленность. Потребителю нужны качественные и модные вещи. Мода изменчива. Потребителю наплевать на то, что надо мною главк, министерство, Госплан, с которыми мне необходимо согласовать каждый свой шаг. Интересует ли потребителя тот факт, что на согласование и перестройку производства уходит столько времени, что новый товар, не успев дойти до него, становится морально устаревшим? Конечно, нет! Ему подавай то, что модно сегодня. Видит бог, он прав. Вот это и учли деловые люди. Они мобильны, быстро перестраиваются, хорошо ориентируются на рынке. Они работают на рынок, на потребителя. Складные зонтики — пожалуйста. Нейлоновые сумки — пожалуйста. А, нейлон не моден, модны цветные пластмассовые сумки? Все, снимают с производства нейлон, пускают пластик. Где впервые в стране начали выпускать водолазки? В Тбилиси. Налицо польза? Налицо. Вот вам один из парадоксов.
— Все это правильно. Дельцы мобильны. Но они работают не в частной лавке, а на государственных фабриках, — сказал я. — Значит, они должны иметь соответствующие условия для своих операций.
— Не торопитесь, доберемся и до условий. Другой парадокс — деловые люди вкладывают собственные средства в перестройку государственного производства. Средства, которых в данный момент нет у государства. Иначе говоря, они субсидируют государство.
— Действительно парадокс.
— Парадоксов много. Можно сказать, сплошные парадоксы, — засмеялся Вашакидзе. — Давайте есть.
— Вас не мучает несправедливое распределение жизненных благ между вами и ими? — спросил я.
— Нет, — ответил он, кладя на тарелку осетрину. — Их блага — это плата за страх. Между прочим, несправедливое распределение — тоже парадокс. Возникает вопрос, почему несправедливое, если они много думают, работают и еще рискуют? Я же только думаю и работаю. К тому же, если говорить обо мне, я человек жесткий, неуживчивый, со всеми ругаюсь и ссорюсь.
— Но так можно во многом найти противоречия и парадоксы. Это софизм.
— Это жизнь, молодой человек.
У меня было большое желание расспросить его о Карло Торадзе, но я воздержался. Прежде следовало ознакомиться с содержанием папки, которую передал мне Дато.
— Вы не хотите рассказать, какие недостатки обнаружили на фабрике? — спросил Вашакидзе.
— Недостатки! — усмехнулся я.
Внимательно выслушав мой рассказ, а я не утаил от него то, что он и без меня наверняка знал, Вашакидзе побагровел.
— Ну, Коберидзе, ну, подлец! Что собираетесь предпринять? Будете писать?
— Такое везение у журналиста бывает раз в жизни. Грех не написать.