— Не матрос — боцман. Он служил у мужа. Олег писал, что Скоробогатко то ли перевелся, то ли переводится на другой корабль.
— Его фамилия Скоробогатко?
— Да, Владимир Никифорович Скоробогатко. Он иногда, по поручению Олега, заходил к свекрови.
— Других лиц вы припомнить не можете?
— Нет.
— Теперь, Галина Яковлевна, — отодвинул Соколов протокол допроса, — я должен сообщить вам горестную весть. Позавчера ночью Екатерина Петровна была убита в своей квартире.
Тонкие руки женщины стиснули пожелтевшие, вздрогнувшие щеки.
Соколов продолжал говорить нарочито ровным голосом, хотя и не был уверен, что Гурова его слышит.
— Мы послали радиограмму вашему мужу. Он, вероятно, на днях прилетит.
Гурова смотрела в одну точку и покачивала головой.
— Успокойтесь, Галина Яковлевна. Вам нужно набраться мужества. Вы должны помочь и нам. Я вас прошу поехать со мной на Мойку и подсказать, какие именно вещи похищены убийцами.
Несколько раз пришлось Соколову повторить эти слова, прежде чем Гурова его поняла и встала со стула.
3
Квартира 35 не отапливалась уже несколько дней и в маленькой передней было холоднее, чем на улице.
У порога Гурова испуганно остановилась. Соколов вошел первым, включил свет и громко крикнул:
— Входите, пожалуйста, Галина Яковлевна!
Гурова вошла и смотрела на все, как будто впервые попала в эту комнату. Густая пыль запустения уже лежала на каждом предмете.
Соколов открыл шкаф, поднял крышку сундука и стал медленно перебирать платья, белье… Постепенно удалось ему узнать у Гуровой, что отсутствует габардиновый плащ мужа и его же серый неношеный костюм… Увидев целлофановый конверт, она вспомнила, что нет нейлоновых чулок, недавно привезенных мужем. О других вещах она ничего не знала.
— Не было ли у Екатерины Петровны наличных денег или ценностей? — спросил Соколов.
Галина Яковлевна впервые замялась.
— О деньгах ничего не знаю… Были облигации трехпроцентного займа…
— Где они лежали?
— В вазе, — Гурова повернулась к буфету. — Здесь стояла фарфоровая ваза. В ней лежали облигации. Вазы этой не вижу.
Соколов вспомнил вазу, увезенную Прохоровым для исследования, и спросил:
— Покажите, на каком именно месте она стояла?
Гурова сняла с верхней полки несколько бокалов и указала на угол:
— Вот здесь.
— Облигации вы сами видели?
— Да.
— Когда? При каких обстоятельствах?
Гурова неожиданно смутилась.
— На той неделе… Я помогала ставить на стол посуду к чаю… и увидела в вазе пачку облигаций.
Непонятное смущение невестки Бондаревой удивило Соколова. Чувство доверия к ней, появившееся с первых слов допроса, не мирилось с ощущением, что она недоговаривает и что-то скрывает.
— Хорошо, Галина Яковлевна, — сказал Соколов. — Пока нам от вас больше ничего не нужно. Но возможно, что мы вас опять побеспокоим.
— Пожалуйста…
Она могла уже уйти, но не уходила.
— Скажите… Екатерину Петровну уже похоронили?
— Нет еще. О дне похорон вы можете узнать в поликлинике, где она работала. Справьтесь по телефону.
— Да. Конечно. Я позвоню.
Не оглядываясь, Гурова выбежала из квартиры.
Соколов постоял у окна, глядя на удалявшуюся женщину, и подошел к буфету. Он осмотрел бокалы, которые только что передвигала Галина Яковлевна. Один из них хорошо сохранил отпечатки ее пальцев. Соколов завернул бокал в мягкую бумагу и сунул его в карман.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Глеб Сурин долго не мог простить себе нерешительности, проявленной в тот памятный час, когда в райкоме партии решалась его послевоенная судьба. Если бы он выдержал тогда атаку инструктора и твердо заявил бы, что в милицию работать не пойдет, все было бы иначе.
В боевой характеристике старшего сержанта Сурина были отмечены проверенные во многих сражениях качества отличного разведчика, бесстрашие, выносливость, уменье ориентироваться в самой сложной обстановке. Таким он был на войне. Быть другим он тогда не мог и не хотел.
Но почему сейчас, после войны, когда миллионы солдат получили возможность вернуться к мирной работе, ему — Глебу Сурину нужно оставаться разведчиком? Почему именно он должен снова ходить с пистолетом за поясом?
Прошло несколько лет. В глубине души Сурин не только давно примирился со своей беспокойной службой, но даже гордился ею. Порой он испытывал чувство превосходства над своими соседями и знакомыми, занятыми обычным спокойным трудом. Это было чувство бойца, живущего на переднем крае фронта и грудью своей прикрывающего тыл. Старые риторические вопросы «зачем?» и «почему?» возникали у него только в минуты больших огорчений, которые приносила иногда служба в уголовном розыске.
В годы войны Сурин всегда знал, кто его враг и где он находится. Враг был человеком другого мира. Он сидел за проволочными заграждениями, прятался в «лисьих норах», укрывался под накатами дзотов. Ни с кем его невозможно было спутать.
Сейчас лейтенант милиции Сурин воевал на незримом фронте, где все обстояло иначе. Враги здесь были одиночками, вкрапленными в миллионную массу его, Сурина, друзей, соратников, единомышленников. Внешне они ничем не отличались от обыкновенных людей. Враг мог сидеть рядом в трамвае. Он мог пройти мимо и остаться незамеченным.
Военному разведчику пришлось переучиваться. Это было нелегко. Боясь упустить преступника, Глеб преувеличивал значение случайных косвенных улик, шел на риск лобовых атак, отстаивал самые крутые следственные мероприятия. И когда улики рассыпались, подозреваемый оказывался невиновным, а следствие заходило в тупик, Сурин впадал в уныние, становился раздражительным и вспыльчивым.
Вчера Сурин был уверен, что убийство на Мойке будет раскрыто через несколько часов. Сегодня от этой уверенности не осталось и следа. Стало ясно, что предстоит затяжная, кропотливая работа. Расспрашивать людей, сличать документы, копаться в домовых книгах, — нет, не по характеру Глеба было это занятие.
2
В поликлинике, где работала Бондарева, все уже знали о трагической гибели их сотрудницы. Люди в белых халатах со скорбными лицами рассказывали Сурину о том, какой отличной, добросовестной и дисциплинированной работницей была покойная Екатерина Петровна. Несмотря на свои шестьдесят три года, она училась на вечерних курсах медицинских сестер и сдавала экзамены не хуже молодых.
Но никто из сослуживцев Бондаревой ни разу не был у нее на квартире и не знал круга ее знакомых.
— Не приходил ли к ней кто на службу?
— Нет, никто не приходил.
— Может быть она с кем-нибудь разговаривала по телефону?
— Нет…
Одна из сотрудниц, работавшая в регистратуре, вспомнила, что на прошлой неделе Екатерину Петровну вызывал к телефону мужской голос.
— О чем они говорили, я не знаю, но думаю, что о дровах. Екатерина Петровна сказала: «мне сырых не нужно», и потом еще добавила: «привезите такие же, как в прошлом году». Похоже, что это был шофер, привозивший ей дрова.
— А кто он? Откуда он звонил?
— Не знаю.
— По фамилии она его не называла?
— Нет.
Только скудность сведений, полученных в поликлинике, заставляла Сурина расспрашивать о каком-то шофере. Никаких подозрений этот телефонный разговор вызвать не мог.
3
Вспомнить о шофере Глебу пришлось в тот же день. Вернувшись в Управление, он застал там Соколова и Филиппова. Они беседовали с плотным, смуглолицым моряком торгового флота. Это был боцман Скоробогатко. На диване лежал раскрытый и, видимо, только что осмотренный чемодан.
Соколов держал листок бумаги, на котором четким мужским почерком было написано несколько строк.
— Эту записку вам передал сын Бондаревой?
— Так точно.
— Почему же вы не вручили ее Екатерине Петровне?