Незадолго до наступления темноты я расстелил у дерева подстилку и спальный мешок, а затем принялся жевать рис из пайка, положив свой Шведский К на колени. Начался небольшой дождь.
Около 20:00, через час после заката, я почти заснул, когда мне показалось, что я услышал что-то наверху. Я не мог сказать, был ли это удар, кашель или шаги — это просто было что-то. Я тихо сел, повернул голову в сторону звука и прижал к себе Шведский К. Что это было? Я закрыл глаза, снова открыл их, но в столь полной кромешной тьме не увидел никакой разницы.
Еще один звук, примерно на том же расстоянии вверх по склону, но больше в стороне, нечеткий, как шелест листьев. Это не было случайное падение листа, здесь присутствовала некая ритмика, пусть и смутная, нюанс, который напомнил мне оленя из Миннесоты, пытающегося проскользнуть мимо — напряженного, проверяющегося, останавливающегося, прислушивающегося, принюхивающегося. Или среди звуков легкого дождя это было ничем?
Снова шорох — ветка сгибается, сжимается, скользит по чему-то, ярдах, может, в тридцати (27,5 м) вверх по склону. Это не было моим воображением. Я осторожно скользнул вбок, сунулся головой вокруг дерева и медленно прошептал Бену: "Движение — здесь, наверху".
"Да", — прошептал он в ответ. "Я выхожу на связь". Я услышал, как зашуршало его пончо, когда он натянул его на голову, чтобы заглушить голос. Прижавшись к дереву, он зашептал в радио. У нас было мало шансов ускользнуть незамеченными. Лучше было затаиться и, решил Бен, вызвать артиллерию.
Снова шум — хруст сухой ветки всего в пятнадцати ярдах (13,5 м). В любую секунду я ожидал бах-вззз-бум прилета РПГ. Так ли погибли мои товарищи из РГ "Нью-Мексико"? Я представил стрелка с РПГ, с заряженной ракетой, готового выстрелить, направившего ее на меня. Я не мог заглушить свое колотящееся сердце.
Из-за дерева я услышал голос Бена, а затем тихое "Чш-ш-ш!" Джорджа.
У меня не было времени подумать — навалился страх. Руки дрожали. Эта непроницаемая чернота напомнила мне игру в прятки, в которую мы играли детьми в подвале у родителей. Мы забивались за старый диван или под таз для стирки, а другой ребенок, рыча как монстр, приходил охотиться за нами в темноте. Как и тогда, я чувствовал себя одиноким и пойманным в темноте, на обращенной к склону стороне этого огромного дерева, неспособным теперь даже шептать. Мое сердце колотилось. Мне стрелять из своего Шведского К? Взорвать Клеймор?
Я размышлял о том, что произошло. Где-то наверху следопыт напал на наш след, они посчитали, что мы не можем уйти далеко до темноты, затем они выстроились вдоль хребта и начали прочесывать сверху вниз. Они планировали гнать нас вниз по склону, а затем стрелять по нам с возвышенности. Если мы шумно бросимся вправо или влево, вся их цепь откроет по нам огонь. Они точно знали, что делают.
Затем высоко над головой — вззз-з-з-ззз — БУУУМ! Наконец, первый 175-мм снаряд взорвался, но это было в сотнях ярдов к западу от нас, с сильным перелетом относительно вершины хребта. Бену придется корректировать по звуку, неточный, медленный процесс, осложненный плохой точностью орудия и близостью противника.
Мне стрелять и бежать? Нет, я был слишком близко к слишком большому количеству солдат NVA; вероятно, человек десять сейчас притаились в пределах дюжины ярдов, и первые же очереди из АК будут нацелены на мою дульную вспышку. Осознание этого заставило мои колени дрожать, и чем больше я думал об этом, тем сильнее тряслось все мое тело. Что говорил мне Ховард? Неважно, насколько плоха ситуация, ты должен спросить себя: "Что мне делать?" Именно так я восстановил контроль, спрашивая себя, что делать дальше. Я отказался от попыток разглядеть приближающихся северовьетнамцев и закрыл глаза, чтобы лучше слышать.
Вззз-з-з-ззз — БУУУМ! Еще один снаряд разорвался примерно в 500 ярдах (457 м) от NVA.
Если мне придется сражаться в одиночку, сказал я себе, это отвлечет противника от моих товарищей по группе. И в суматохе, взорвав свои Клейморы, большинство из них, возможно, смогут спастись. Но мне не уйти.
Теперь можно было различить тихие голоса солдат NVA, быстрое перешептывание и затрудненное дыхание. В пределах двадцати футов (6 м), предположил я, их должно быть четверо, может, шестеро. В целом, вероятно, взвод из сорока или пятидесяти человек. Бесконечную минуту они прислушивались, затем приблизились на два шага, еще больше шурша листьями, усаживаясь. Найдут ли они мой Клеймор? Теперь это было неважно — они были ближе, чем мой Клеймор.
Еще один 175-мм снаряд разорвался над нами, примерно в 200 ярдах (183 м).
Пришло время приготовить гранату, а еще лучше — две гранаты. Тихо, очень медленно я выпрямил чеки обоих гранат, затем перевернул одну вверх дном, чтобы одновременно выдернуть оба кольца. За две минуты, которые потребовались для этого, северовьетнамцы подошли еще ближе, не более чем на дюжину футов (3,6 м) — так близко, что мои гранаты были бесполезны. Невыносимо медленно я отложил их, ближайший северовьетнамец был теперь так близко, что я почти мог дотронуться до него. Я подумывал вытащить свой острый как бритва стилет "Гербер" Mk II; я бы протянул левую руку, чтобы коснуться его, а затем сильно и глубоко ударил в почку, чтобы боль парализовала его. Нет — его товарищи услышат падение его тела или предсмертный стон, и набросятся на меня. Нож не давал никакого преимущества.
Я в конце концов смирился: что бы я ни делал, жить мне осталось всего несколько минут. Мой разум был полон сожалений о том плохом, что я сделал людям, том хорошем, чего я так и не успел сделать, и о людях, которых я больше никогда не увижу. Наконец, преисполненный раскаяния, я смирился со своей неминуемой смертью, и вместе с этим мой страх испарился. На меня снизошло спокойствие, я мог мыслить яснее, чем прежде.
Еще один 175-мм снаряд пронесся мимо, а затем, БУУУМ! — я почувствовал, как земля содрогнулась, и услышал, как осколки пронзили деревья над нами. Комья земли падали, словно град. Поскольку этот снаряд упал менее чем в 150 ярдах (137 м), даже без корректировки следующий с тем же успехом попадет в нас, как и в NVA, но меня это не беспокоило.
Я решил открыть огонь из своего Шведского К, стрелять столько, сколько смогу. Даже с глушителем звук движения его затвора — клац-клац-клац-клац — вызовет огонь РПГ, и я буду убит. Может быть, я продержусь достаточно долго, чтобы взорвать свой Клеймор. Да и хрен с ним, все в порядке. Я лишь надеялся, что это будет не слишком больно.
К этому времени Бен уже не мог рисковать шептаться по радио — вся группа была с обеих сторон окружена настороженными солдатами NVA, прислушивающимися к малейшему звуку. Где-то подо мной, я знал, Джордж держал в руках замыкатель Клеймора и гранату. Я сидел, направив Шведский К на ближайшего северовьетнамца, держа палец на спуске, и ждал.
Еще один 175-мм снаряд врезался в склон холма, разбрасывая осколки повсюду. Затем дождь превратился в непрерывный ливень.
Ближайший северовьетнамец прокрался еще три шага — и я понял, что он миновал меня. Вся цепь NVA, растянувшаяся на пятьдесят ярдов вправо и влево от нас, также продвинулась вперед, и теперь они прошли мимо всей нашей группы. Под этим сильным ливнем, осложненным темнотой и артобстрелом, северовьетнамцы полностью пропустили нас. И теперь, отказавшись от всякого намека на скрытность, они сдались. Они ушли. Просто прошли остаток пути вниз по склону, кашляя и разговаривая.
Через две минуты мне их уже не было слышно. Бен дал отбой огню 175-миллиметровок. Оставшуюся часть ночи мы спали мало, но не услышали ни одного подозрительного звука.
С рассветом я заметил, что мое дуло все еще заклеено липкой лентой, защищающей ствол от грязи и воды. Я никогда не был так близок к смерти, но не сделал ни одного выстрела. Эти бесконечные пять минут, когда я слушал шепчущие голоса людей, стремящихся найти и убить меня, отпечатались в моей психике. Никогда больше я не буду спать спокойно на выходе: малейший звук мгновенно выбрасывал меня из сна в полное сознание с сердцем, колотящимся в горле. Тот страх пошел мне на пользу. Я подумал о том, как то огромное дерево подействовало подобно препятствию на пути потока воды, разделяя северовьетнамцев и направляя их чуть правее и левее нашей группы. Именно это и спасло нас, если бы не выбор Беном этого места, они бы наткнулись на нас и, превосходя числом, сокрушили.
