Кроме того, у франков вдова пользуется большим спросом в качестве невесты. Солидные мужчины толпятся вокруг нее, стараясь развлечь и развеселить, поскольку они знают, что скрывается под черным платьем. Этот обычай, разумеется, не соответствует самой ситуации. В нашем благородном языке слово траурный (мухаддун) происходит от корня хадда — точить, то есть заострять лезвие ножа на камне или напильником. Словно вид женщины в трауре обостряет чувства смотрящего на нее — известно, что следы печали, тоски, уныния на лице женщины очень возбуждают мужчину. Известно также, что траурное платье называется силаб, а слово салиб означает потерявший рассудок. Получается, что женщина, надевшая силаб, похитила разум смотрящего на нее. Едва увидев ее, он влюбляется в нее и говорит ей (или про себя): «Ты мне дороже отца и матери. Как же ты хороша! Да позволит мне Господь пожертвовать ради тебя жизнью. Лишь захоти, я буду первым, кто поспешит стереть с твоего лица следы грусти, я возьму на себя твои горести. Переложи их на мои плечи и живи в счастье и радости. У меня есть прекрасный музыкальный инструмент, и я знаю много сказок, ты не будешь грустить. Если бы ты пришла ко мне разок или позволила мне посетить тебя, все твои мрачные мысли развеялись бы без остатка. Ты молода и красива, но горе твое сильно, и с ним справится только тот, кто сильнее его. Если бы ты знала, как я тебя люблю и жалею. Я готов отказаться от всех радостей ради того, чтобы увидеть, как откроются в улыбке твои белоснежные зубки и как появятся на щеках эти ямочки, сражающие наповал влюбленных. Какое сердце не дрогнет при виде твоего горя?! Какой глаз не прослезится, глядя на твое траурное покрывало?! Поделись со мной твоим горем, позволь мне взять на себя его тяжесть».
И женщина, носящая траур, знает, какие мысли бродят в голове этого соболезнующего, и говорит ему (или про себя): «Да, Богом клянусь, я нуждаюсь в тебе сегодня, когда я так скорблю и горюю. Всю ночь меня терзали тяжкие мысли. Я вижу, что ты способен быть верным, преданным человеком, говорить со мной, поддерживать меня, не оставлять меня одну, держать меня за руку, обмениваться со мной воспоминаниями, доверять мне свои тайны, сопровождать меня, слагать мне стихи. Слава Господу, пославшему тебя сегодня ко мне и предназначившему тебя мне. Я женщина с разбитым сердцем, и мне нужен тот, кто меня утешит и развеет мои печали. А если я забуду пережитые горести, то сумею дать тебе радость и полное счастье. Давай же соединимся и будем вместе и жить, и бороться».
Вот какие мысли вызывает траурный наряд. Поэтому многие женщины предпочитают носить черное платье, уверенные в том, что оно возбуждает интерес у мужчин как знак траура. Поэтому и франки любят черный цвет и часто носят черную одежду. По той же причине в черное одеваются священники и имамы.
16
ПРОИЗВОЛ АНГЛИЧАН
Закончив свою работу в Кембридже, ал-Фарйак поехал в Лондон с намерением вернуться на остров. В Лондоне он подхватил лихорадку, но, к счастью, один врач из тех, кто украшает врачебную корпорацию этого города, вылечил его совершенно бесплатно. Затем у ал-Фарйакиййи начались сильные сердцебиения и дрожание языка. К тому времени она уже вполне овладела языком жителей страны. Потом биения и дрожания начались у самого ал-Фарйака — в уме и во взгляде на вещи. Дело в том, что он очень долго отсутствовал на острове, и когда пришло время возвращаться туда, понял, что возвращение не сулит ему ничего хорошего. Обстановка там изменилась, жизнь подорожала, жилье стало не таким доступным. Так всегда и случалось: ал-Фарйак приезжал в страну благополучную, а уезжал из нее, когда она переживала кризис. К тому же из-за долгого отсутствия он утратил некоторые льготы, которыми ранее там пользовался. Поразмыслив надо всем этим, ал-Фарйак отправился в город Оксфорд, везя с собой рекомендательное письмо к одному знатному человеку — ученому и священнослужителю. Но пробиться к нему оказалось нелегко. Ученые в этом городе не то, что египетские улемы, радушные и гостеприимные. Они еще более грубы, чем простонародье, и уверены, что иностранец приезжает в их страну не иначе, как с сумой на плече. Поэтому, когда ал-Фарйак пошел однажды вечером повидаться с этим ученым, у входа в колледж его встретил человек и спросил: «К кому вы идете?» Ал-Фарйак ответил: «К такому-то». «А где вы живете?» Ал-Фарйак сказал: «Там-то». Человек спросил: «У вас есть чем платить за жилье?» Ал-Фарйак сказал: «Вы что, принимаете меня за митрополита или монаха, который приехал к вам побираться?»
После такого приема, оказанного ему у высокопоставленного священнослужителя, ал-Фарйак не нашел помощи ни у кого, кроме одного студента по имени Вильям Сколток и у торговца, у которого он купил моток веревки обвязать сундук. Торговец отказался брать с него деньги, видимо, подумав, что он покупает веревку, уже испросив прощения у Господа, чтобы повеситься на ней. Ал-Фарйак вернулся в Лондон и посоветовался с женой о том, что делать дальше. Ал-Фарйакиййа сказала: «Остров хуже Оксфорда, и он мне уже надоел. Мы провели на нем лучшие годы нашей жизни и ничего не добились. Возвращаться туда я не хочу». Тогда ал-Фарйак решил оказаться от службы там и написал соответствующее письмо секретарю губернатора. У ал-Фарйакиййи усилились сердцебиения, и они подумали, что лучше всего ей будет жить в Париже, так как считалось, что парижский климат здоровее лондонского, жизнь там дешевле и приятнее, французы относятся к иностранцам приветливее и добрее, и арабский язык у них более распространен. Подобные представления иногда западают в головы людей и прочно там застревают.
Но прежде чем ал-Фарйак покинет Лондон, следует коротко описать достоинства и недостатки его жителей, этих поклонников красоты. Это поможет тебе, читатель, понять, правильно или нет поступил ал-Фарйак, покинув его. Одновременно это будет и прощанием с англичанами, поскольку книга близка к завершению, и для длиннот уже не остается места. Я боюсь, что Четвертая книга окажется длиннее Первой, и это вызовет критику с двух сторон. Одни, ссылаясь на мнение читателей, скажут, что вот, мол, автор сначала писал короткие главы, а потом начал писать длинные, как будто раньше он не имел сочинительского опыта, либо действовал по пословице: чем длиннее речь, тем обильнее должна быть приправа. Другие назовут меня одним из тех неуемных болтунов, которые разглагольствуют о чем попало. Они скажут, что уже устали от его болтовни, от всяких «как говорят» и «говорится», «было» и «стало», от его бесконечных споров и препирательств с воображаемыми оппонентами, и скажут, что лучшим наказанием сочинителю-болтуну будет бросить его книгу в камин.
Говорил ал-Фарйак: Представь себе, что ты живешь на одной из лондонских улиц, где друг напротив друга стоят два ровных ряда однообразных домов. В каждом ряду по двадцать домов. У каждого дома дверь, и у каждой двери порог, к которому ведут либо ступеньки, либо мощеный пандус. Теперь вообрази, и да поможет тебе Бог, сорок девушек во цвете лет с созревшей грудью, с пышными бедрами, с жемчужными зубками, белокожих, миловидных, скромных, невинных [...]{347} Каждая держит в своих нежных руках скребок и мыло, а перед ней стоит ведро с теплой водой. Она становится на свои круглые коленки и начинает оттирать порог дома и ступеньки лестницы или пандус, и при этом наклоняется, выпрямляется [...]{348} изгибается, качается. Одновременно можно услышать, как играют на разных инструментах уличные музыканты. Наблюдать и слышать все это очень приятно.
Однако, о, лондонские богачи и знать, разве нельзя найти другие способы любоваться этой красотой, не унижающие этих красавиц, щадящие их скромность? Неужели нельзя найти для них других занятий, кроме оттирания ваших порогов, отчего у них появляются мозоли на руках и коленях? Ведь ваши соседи-французы так не поступают, они поручают своей прислуге мыть только внутренние лестницы в домах, для чего слуга надевает специальные деревянные башмаки или сандалии и скоблит ступеньки их подошвами, пока у него хватает сил, оставляя недоделанное на другой раз. И мы также не заставляем наших женщин делать эту изнурительную и бессмысленную работу, в их обязанности входит лишь приготовление еды и уборка комнат. А вы еще утверждаете, что относитесь к женщинам с большим уважением, чем мы, и цените их выше. Это слишком громко сказано! А то, что вы разрешаете им ночью выходить из дома и бродить по улицам и закоулкам, и более того, ездить в одиночку в другие страны, у нас не считается признаком уважения к женщинам. Напротив, мы называем это сводничеством, сутенерством, низостью, лицемерием, унижением, распущенностью, позором [...]{349} Хотел бы я знать, что чувствует служанка, когда ее хозяйка каждый день приказывает ей скрести порог или, когда ее подруга спрашивает, скребла ли она сегодня порог своей хозяйки. Если бы слово порог в вашем языке было женского рода, как в нашем благородном арабском языке, то подобный вопрос мог бы звучать двусмысленно. Но ваш язык сух и негибок, он не позволяет толковать слова в разных смыслах. Объяснение этому несправедливому обычаю я вижу лишь в том, что какой-то из ваших знатных людей лет триста пятьдесят тому назад взял себе хорошенькую служанку. А жена его была некрасива и ревнива. И жена ежедневно заставляла служанку скоблить порог дома и пандус, чтобы унизить ее в глазах мужа. Жена, видимо, считала, что красивую, но бедную девушку нельзя полюбить так же, как знатную даму. Или думала, что покосившийся дом следует подпереть, скользкий камешек — завернуть в тряпочку, текущую водичку направить в нужное русло, а лицемерие прикрыть шелковой маской. И этот мерзкий обычай прижился у вашей знати и дожил до сих пор, до нашего века цивилизации и уважения к женщинам. Вы пленники обычаев и традиций. Если привыкли вести себя определенным образом, то уже не можете от этого отказаться. Заставляете, к примеру, молодых лакеев посыпать головы белой золой, чтобы казаться старше. А ваши старухи являются на банкеты с открытой грудью и голыми руками, хотя это никому не доставляет удовольствия, а некоторых даже лишает аппетита. Впрочем, готовность людей подчиняться эмирам и знатным людям и следовать дурным обычаям свойственна не только вам, но и всем европейским народам.
