— Я поняла, что ты имеешь в виду. Что же ты советуешь?

— Слава Творцу, создавшему человека из того, что было под рукой. Я хочу сказать, что начинать надо с изучения имен тех, кто на небесах, а не тех, кто на земле. Сельские жители люди благочестивые и праведные. У них даже распутницы перемежают утехи молитвами.

— Неужели здесь есть распутницы?

— Нет, жители маленьких деревень в этой стране все люди женатые, и прелюбодеяние у них осуждается. Они производят впечатление совестливых. Поэтому не стоит спрашивать у них названия частей тела. Скоро ты сама это поймешь. Я даже не сомневаюсь, что ты понимаешь это и без моих советов. Твой ум и интуиция помогут тебе преодолеть все трудности.

— Клянусь жизнью, если считать эти твои слова советом, то мудрость очень подешевела. Скажи, какое сейчас время года?

— Осень.

— Значит, это сезонное явление.

— Ты хочешь сказать, что с возрастом я подешевел в цене?

— А что еще можно сказать о твоей болтовне, которую ты выдаешь за совет?

— Поступай, как знаешь, я вижу, что мои слова — глас вопиющего в пустыне, и учить тебя бесполезно.

Прошло какое-то время, и однажды ал-Фарйакиййа сказала ал-Фарйаку: «Как же хорош этот язык, как он приятен для слуха и ума и легок для языка! Сегодня я без всяких затруднений выучила одно стихотворение, и не понимаю только его смысла. Ты можешь мне его объяснить?»

— С удовольствием. Читай как можно громче, а я молниеносно переведу.

— Не смейся надо мной, негодник. Мне нужен только смысл.

— Я в этом не сомневаюсь. Читай же то, что ты выучила.

Она прочла:

Up up up thou art wanted,

She is weary and tormented,

Do her justice she is hunted,

By her husband, she has fainted{336}.

— В стихотворении поэт жалуется на свою жену, но я не знаю, что она за женщина. А говорит он следующее:

Она закрывает все, не желая оставить ни щелки.

Но если погладить за ушком,

другое ушко алеет, требуя ласки{337}.

Лицо жены вспыхнуло от гнева:

— Ты это сам выдумал, все вы мужчины думаете только об одном.

— Как и вы, женщины.

— Другие народы не говорят таких вещей, и их поэты не употребляют в стихах неприличных слов.

— Разве их тела устроены не так же, как наши?

— Я говорю о словах, а не о телах.

— Но все неприличные слова связаны с телом. А там, где тело, там и действие. А каждое действие имеет свое название. Так утверждал Свифт — он, хотя и дослужился почти до епископского сана, написал длинную статью о заднице{338}. То же самое Лоренс Стерн — он был священником, а писал о непристойных вещах. А Джон Клиленд сделал героиней романа распутную женщину по имени Фанни. Непристойностью этот роман превосходит все написанное Ибн Хаджжаджем{339}, Ибн аби ‘Атиком{340} и Ибн Сари‘ ад-дила’{341}, не говоря уже о сочинителе книги «Тысяча и одна ночь». В нем описывается созданный компанией знатных лондонцев публичный дом, где они встречались с распутными женщинами и предавались разврату на глазах друг у друга. Первым же, кто открыл путь в литературу непристойностям, был, как я думаю, знаменитый француз Рабле, тоже служитель церкви.

— Разве ты не говорил мне раньше, что они изображают из себя людей набожных и благочестивых?

— Говорил и сейчас скажу, что это лицемерие стало у них второй натурой. Тот, кто лицемерит, знает, что под этим скрывается, и тот, кто с ним общается, тоже это знает. Ведь если кто-то наденет на себя хоть десять одежек, желая внушить людям, что он существо бесполое, люди все равно этому не поверят.

— Значит, они надевают на себя маски?

— Да, и людей такого сорта здесь становится все больше.

Жена вздохнула и сказала:

— Вот беда! Что же мне делать? Как я смогу жить среди них, когда я, как и все жители стран нашего Востока, простодушна, не умею притворяться и ничего не скрываю?

— Я тебя предупредил. Будь осторожна и не говори лишнего. А также не смейся громко — это считается неприличным. Люди здесь смеются беззвучно. Если тебя разберет смех, сдерживай его, а то скажут — хохочет, как служанка.

— Хватит, хватит, не напоминай мне ни о служанках, ни о соседках.

— И едят они бесшумно, словно украдкой, и пьют беззвучно, не проливая ни капли, маленькими глотками. Говорить с ними следует потупив взор, негромким голосом, вид иметь серьезный, достойный, благородный, быть сдержанной, остроумной, находчивой, приветливой, знающей, воспитанной, уступчивой [...]{342}

— Горе, горе тебе, болтун! Значит, ты привез меня в эту страну, чтобы переплавить и сделать из меня совсем другую женщину?

— Заклинаю тебя, послушайся моего совета и говори какое-то время поменьше. Потом, в другое время года, сможешь увеличить свои разговоры на двадцать процентов. А разговаривая с любым мужчиной или с женщиной, хвали собеседника и одобряй каждое его слово. Соглашайся с ним во всем, говори «да, да», «совершенно верно», «именно так», «конечно, конечно». По воскресеньям ничего не готовь, будем есть оставшееся с субботы, холодное — как евреи. Потому что горячая пища горячит кровь и возбуждает весь организм. Вспомни, как господин наш Муса проклял одного человека, собиравшего дрова в субботу. И в воскресенье не следует двигаться — никаких движений. Согласна?

— Согласна.

— Не раздвигай в этот день занавесок на окнах. Если люди увидят, то сочтут, что ты двигаешься.

С этим она тоже согласилась и сказала:

— Согласилась, поняла, усвоила, приняла, послушалась, уразумела и запомнила. Но в чем дело? Ведь у нас сегодняшний день — день радости и веселья, день визитов и поздравлений.

— А они в этот день замирают, потому что господин наш Иисус воскрес из мертвых. И еще, не забывай почаще вспоминать субботу. Говори, например, «Какой прекрасной была прошлая суббота!», «Я с нетерпением жду следующей субботы, когда я останусь наедине с моим Господом!», «О, если бы в каждом дне был час из часов субботы!», «Суббота великий день, замечательный, почитаемый. Как люди могли раньше жить без субботы?!», «Сколько суббот в году? Сколько минут в субботних часах? Сколько секунд в субботних минутах?», «Как великолепны в субботу солнце и луна! И рассвет, и заря, и цветы, и птицы, и жара, и стужа!».

А если тебе не нравятся какие-то их поступки, молчи об этом. По мере возможности хвали их обычаи и обряды, их познания и чувства, их еду и питье, их поведение и одежду, их длинные ногти, пышные формы женщин, их гибкие шеи, пушистые волосы и открытые платья. Хвали мебель в их домах, восхищайся их убранством, восклицай: «О, как это красиво!», «Это просто восхитительно!», «Как хорошо пахнет у вас в уборной!», «А из вашей помойной ямы исходит запах мускуса», «Какие у вас чистые подлокотники кресел, и полы, и лестницы!». Таким образом чужеземцы здесь завоевывают расположение и дружбу хозяев. Я знаю многих, которые преуспели в этом. А если нас пригласят на обед или ужин к какому-нибудь важному лицу, поешь дома перед тем, как идти туда. Приглашенные из вежливости не едят досыта и приходят уже сытыми. У нас хозяин принуждает гостя есть, заклинает его жизнью, бородой и усами съесть куриное бедрышко или шесть кебабчиков и чуть ли не заталкивает их ему в рот. А у них хозяин следит за тем, как двигаются челюсти и руки гостя, чтобы знать, быстро ли и много ли он ест. И заметив протянутую над столом руку, говорит ее владельцу: «Благодарю вас, вы очень любезны, вы так добры, я вам весьма признателен». Этим самым он унижает гостя, выражает ему свое презрение, указывает ему его место. А сам хозяин пожинает лавры своего благородства, чести, щедрости и тому подобное. Пуще всего остерегайся протянуть руку к бутылке вина или к блюду с едой. Это будет расценено как покушение на святость стола, собрания, деревни и всего королевства. Сиди и жди, когда тебе предложат. А если тебе поднесут объедки кролика, задушенного месяц назад и подвешенного за лапы, чтобы хорошенько пропах, то восхваляй землю, на которой водится это драгоценное животное, того, кто его задушил и кто приготовил. Если же увидишь гордого и благородного старика, прислуживающего старухе, не осуждай, как это сделал один презренный поэт, сказавший: