Тут я должен присесть на корточки и порассуждать:

Эта кошачья манера есть скрытно, чтобы никто не видел, присуща женщинам вообще, но англичанкам в особенности. Та из них, которая схожа с госпожой, описанной нами в главе 19 Книги 3 как скромница, днем изображает из себя богобоязненную, благочестивую недотрогу, смотрит на своего любовника так, словно с ним не знакома. Можно подумать, что она девица, для которой мужчины не существуют. Она заучивает религиозные тексты и благочестивые истории и пересказывает их людям, а они ее восхваляют и считают праведницей. Если ты придешь к ней в дом, найдешь на ее столике и Ветхий, и Новый завет, и другие священные книги, страницы которых будут даже захватаны пальцами так, словно они читаны-перечитаны. Мужчина в ее присутствии не смеет и упомянуть какой-либо из своих органов. Как утверждает ал-Фарйакиййа, наслаждение этих мужчин будет неполным, поскольку ничто не называется своими именами. Она считает также, что, вспоминая об испытанном наслаждении, необходимо помнить и время и место. Например, о ночи, которую ты провел с женщиной, занимающей высокое положение, можно рассказать ночью женщине не менее высокого ранга, а об утре, проведенном с женщиной попроще, — незнатной женщине и тоже утром. Конечно, все может быть иначе, если ты боишься упустить случай. Если все происходило ночью, но не представляется возможности рассказать об этом ночью, то можно это сделать на заре или в утренний час. Или, если ты имел дело со знатной женщиной, но не можешь найти ей достойную замену, то можно поделиться воспоминанием с женщиной более низкого ранга, и воспоминание не станет от этого менее приятным. Если же случится так, что ты вообще не найдешь женщины, то вспоминай сам с собой. Это все равно, что засунуть голову в пустой кувшин, в колодец, в погреб — куда угодно, лишь бы отдалось эхом, и красноречиво рассказать обо всем, что с тобой происходило. А эхо заменит тебе собеседника. Если же хранить воспоминания в себе, то можно заболеть грудной жабой. Рассказ, опять же, должен полностью соответствовать действительности, и рассказчик, если он говорит на нашем благородном языке, обязан соблюдать все правила грамматики. При этом глаза его должны светиться любовью, а рот истекать слюной. Из всего сказанного ясно, что упомянутая ранее манера английских женщин есть скрытно противоречит правилам наслаждения. Но можно также сказать, что у них очень развито воображение, оно заменяет им наслаждение и превосходит его. А может быть, они засовывают голову в большой кувшин или в нечто подобное.

По словам ал-Фарйака, красивая женщина говорит на разных языках: словами, призывами, намеками, знаками. Одни означают: «Меня не интересуют соблазнители». Другие: «Чего ты медлишь?», «Опоздавший останется голодным», «Количество меня не смущает», «Иди сюда!», «Я твоя», «Никто меня не насытит», «Каждой бочке нужна затычка», «Где способный меня насытить?», «Где тот, кто уймет мой зуд?», «Со мной все легко», «Не пожалеешь!», «Каждому награда по заслугам», «Голодный насытится», «Попробуй — понравится!», «Опередивший выигрывает», «Знающий толк вернется». Существуют и знаки, говорящие: «Будь похитрее», «Будь ласков со мной», «Берегись соседей», «Тише едешь, дальше будешь», «Приходи поскорей» и т. п.

В языке английских красавиц чаще всего встречаются выражения: «Где способный меня насытить?», «Где тот, кто уймет мой зуд?», «Со мной все легко». Они ходят неспешно, четким шагом, выпрямившись, с гордо поднятой головой, ничего не упуская из виду, уверенные в себе, знающие, чего хотят, норовистые, высокомерные, снисходительные [...]{315} Поскольку Провидение обделило их полноценным задом, они, как говорят, заменяют его подушками и увеличивают до таких размеров, что увидевший их мужчина застывает на месте в растерянности и начинает сучить ногами от восхищения, рот у него открывается, язык вываливается, шея сворачивается набок, жилы вздуваются, глаза наливаются кровью [...]{316} все четыре стихии{317} в нем бушуют и распаляются. Его одолевают сомнения и подозрения, в нем рождаются надежды и стремления, его душит страсть, его терзает вожделение, он изнемогает от нетерпения. Как сказал поэт:

Я прочитал твое нескромное послание,

И вызвало оно во мне порывы жгучего желания.

Мужчина в таких случаях чувствует себя растерянным, изумленным, смущенным, оторопевшим, смятенным и, если благополучно возвращается домой, видит в каждой диванной подушке что-то женское.

Ал-Фарйак каждый раз, выходя из дома и наталкиваясь взглядом на эти роскошные холмы, возвращался к себе с тысячью мотивов в голове. Вот что он сочинил в один из таких моментов смятения:

Здесь ты увидишь чудеса из чудес,

Вместо милых холмов лишь подушки.

Но не может быть Гуты{318} без окрестных холмов,

И не может быть девушки без созревшей груди.

Все неестественное вызывает насмешку.

Страсть кипит во мне, но я боюсь возраста позвавшей меня,

Что скажут люди о том, кто изнемог, наполняя меха.

Или об арабе, не осушившем чашу до дна.

Что это за кран, в котором одни пузырьки.

Может ли маленький клоп заменить купола?

Я отвергаю всякие подделки.

Так скажет всякий, у кого есть гордость

Так говорю и я.

5

ДОСТОИНСТВА ЖЕНЩИН

Как у английских женщин есть свои особенности, так и англичане-мужчины отличаются тем, что очень приветливо относятся к иностранцам после того, как познакомятся с ними. До знакомства же иностранец, здоровающийся с англичанином, получает в ответ лишь косой взгляд и полное безразличие. Поэтому, когда один англичанин, изучающий арабский язык, услышал о присутствии ал-Фарйака и узнал, кто он такой, он пришел к нему с визитом и пригласил его к себе. Его дом находился далеко от Кембриджа. Ал-Фарйак принял приглашение, потому что жители этого города, несмотря на то что в нем много школ и других учебных заведений, с особой неприязнью относились к иностранцам. Тем более, если иностранец носил не такое платье, как они. Они смеялись над его красным колпаком, и он даже был вынужден отсиживаться в своей комнате и выходить из дома лишь ночью. По этому поводу он сочинил следующие стихи:

Заброшенный в Кембридж судьбой, целыми днями

Дома сижу, укрываясь от взглядов подонков.

Выглядываю лишь по ночам, с опаской,

словно летучая мышь.

А поскольку собаки тоже обнюхивали его и облаивали, он написал стихи и о собаках:

Собаки нюхают шкуру мою, норовят в клочья ее изодрать,

Словно сшита она из шкур их отцов —

невозможно собак отогнать.

А поскольку хозяева дома, в котором он жил, брали с него плату за еду, но не кормили ни мясным, ни жирным, он написал о них:

В Кембридже у меня невидимая семья, делящая со мной еду,

однако не на виду.

Имена и мужчин и женщин я выучил наизусть

и ими всегда клянусь.