Он: Вряд ли мне удалось бы стать священником или беем. Наряд священника мне не годится, потому что я не люблю безвкусицы. А для звания бея не гожусь я, поскольку Провидение изначально не одарило меня необходимыми для этого качествами. Мне остается только стать шейхом, и в этом я полагаюсь на Господа.

Я: Я расстаюсь с тобой в надежде, что ты сообщишь мне, как тебе живется в звании шейха.

Он: Обязательно сделаю это, если Господу будет угодно.

18

РАЗНЫЕ БОЛЕЗНИ

После этого ал-Фарйак начал усердно сочинять стихи, дабы заслужить звание шейха. Ему пришло на ум брать уроки грамматики у одного шейха, так как он решил, что знаний, полученных им на родине, недостаточно чтобы быть панегиристом Великодушного. Но как раз в это время у него сильно заболели глаза. Подлечив их, он приступил к занятиям и прочитал с шейхом Мустафой две небольшие книги по морфологии и синтаксису. Но тут его одолели глисты, которые появляются, как говорят, из-за того, что человек ест сырое мясо, а в Сирии это обычное дело. Во время занятий у него начинались ужасные колики в желудке. Шейх думал, что их вызывает сложность изучаемых вопросов и множество противоречивых объяснений. Однажды он даже сказал: Слава Аллаху, никто из изучавших у меня эту науку не избежал колик. Ал-Фарйак ответил ему: В коликах, господин мой шейх, виноваты не только Зайд и ‘Амр, тут замешаны и глисты — стоит мне съесть что-нибудь, как они пожирают все съеденное. Ничего, — сказал шейх, — возможно, с благословения науки тебе полегчает.

Случилось так, что один из знакомых спросил ал-Фарйака, может ли он прочесть с тем же самым шейхом книгу «Изучение нерешенных вопросов»{212}, которую читают христиане в горных школах Ливана. Закончив чтение книги, этот знакомый попросил шейха написать ему иджазу{213} на обучение этой книге в его стране. Шейх написал иджазу и передал ее ал-Фарйаку. Прочитав, ал-Фарйак нашел в ней грамматические ошибки. Он указал на них шейху, и тот обещал написать другую. В другой были те же ошибки, и ал-Фарйак снова указал на них шейху. Тогда шейх сказал: Напиши ему иджазу от моего имени, какую захочешь. Ал-Фарйак написал, и шейху она очень понравилась. При всем том шейх отлично разбирался в грамматике и мог целый час комментировать какую-нибудь неполную фразу. Однако сам он ничего не писал и не сочинял. Все его знания были у него в голове и на языке и никогда не выливались на бумагу.

После чтения трудов по грамматике у ал-Фарйака снова заболели глаза. Когда он выздоровел, решил изучить книгу «Комментарий к краткому толкованию синтаксических форм»{214} с шейхом Ахмадом. Но как только начал ее читать, заболел чесоткой. Поначалу зуд не слишком его донимал, и он продолжал чтение. Но когда шейх Ахмад приступил к комментированию очень сложного вопроса, у ал-Фарйака зачесалось все тело, и он принялся скрести его обеими руками. Шейх удивился и спросил: «Что с тобой? Мне кажется, ты не слушаешь меня. Что мы сейчас обсуждаем: взаимодействие слов или взаимодействие членов тела?» Ал-Фарйак ответил: «Прошу прощения, господин мой, удовольствие от чесания отвлекает меня от всего остального». «У тебя что, чесотка?» — воскликнул шейх. «Очевидно, она самая» — подтвердил ал-Фарйак. Шейх взглянул на его руки и покачал головой: «Это она, клянусь Аллахом, тебе следует сидеть дома и смазывать тело собачьим калом — других способов лечения нет». Ал-Фарйак уединился у себя дома и каждый день смазывал тело упомянутым калом. Он часами сидел на солнце и испытывал чувство унижения.

Когда, наконец, оправился от болезни, вернулся к чтению, а когда закончил книгу, у него опять заболели глаза. Потом ему взбрело в голову читать комментарий к «Лестнице» ал-Ахдари{215}. Этим он занялся с шейхом Махмудом, но вскоре заболел холерой, которую в Египте называют «желтым ветром». Три дня он пролежал в полном беспамятстве, не соображая, где он и что с ним. Он не мог говорить. Лишь один раз слуга услышал, как в бреду он произнес слова «великий императив» и подумал, что он говорит о своей болезни. В Египте тогда еще никто не болел холерой, но через тридцать дней она распространилась по всей стране, и люди стали умирать тысячами. Тогда ал-Фарйак понял, что он был, как выражаются логики, первым составным элементом этого бедствия, а остальные — следующим, и, что глисты, от которых он жестоко страдал, были причиной его заболевания, а он, в свою очередь, — причиной его распространения. Он сел на своего осла и стал объезжать рынки, уверенный, что больше ему ничто не грозит. (Примечание: это был не тот осел, который удостоился оплакивания и надгробной речи, а другой, но тоже заслуживающий похвальных слов.)

Взяв с собой слугу и служанку, ал-Фарйак отправился в одну из деревень. Когда местному эмиру стало известно о его приезде, он призвал ал-Фарйака вместе с его слугой и служанкой к себе. Эмир спросил: «Ты, разумник, понимаешь, что у нас сейчас время умирать, а не детей рожать? Зачем ты привез сюда эту служанку?» Ал-Фарйак ответил: «Я панегирист Великодушного и приехал в деревню отдохнуть и развеяться, чтобы после того, как время смертей пройдет, еще лучше восхвалять его. Мне надоел город, и я побоялся, что талант мой увянет». Указывая на служанку, эмир спросил:

— Кто она такая?

— Она сестра моего слуги.

— А он кто?

— Он ухаживает за моим ослом.

Эмир взглянул на слугу и нашел его очень привлекательным. Он сказал ал-Фарйаку:

— Поскольку ты поэт, или рифмоплет, Великодушного, то с тебя нет спроса. Но слугу оставь здесь, он будет служить мне.

— Твоя воля, возьми его.

Эмир той же ночью использовал слугу и настойчиво расспрашивал его об ал-Фарйаке. Слуга сказал ему:

— Клянусь Аллахом, господин мой, он хороший человек. Но мне кажется, он не араб, я с трудом понимаю его, когда он разговаривает на нашем языке{216}.

Утром ал-Фарйак стал готовиться к отъезду, но не нашел осла. Он решил, что осел убежал, как и его предшественник. Пошел его искать и увидел своего осла на лугу ревущим и фыркающим под одним из ослов эмира. Ал-Фарйака одолел смех, и он вспомнил хадис, гласящий, что люди исповедуют веру тех, кто ими правит. Однако еще никто не говорил, что у ослов те же нравы, что и у их владельцев. Остается узнать, ведет ли себя осел, идущий в караване, так же, как и пасущийся на воле.

Вернувшись в дом, ал-Фарйак увидел, что его слуга и служанка ожидают его. Слуга сказал: «Эмир отпустил меня, я сгодился ему лишь на одну ночь и теперь свободен». Поблагодарив эмира и пожелав ему всего доброго, ал-Фарйак вернулся в Каир. Эпидемия к этому времени уже ослабла. Он спросил о своем шейхе-учителе логики, и ему сказали, что тот жив и не стал жертвой холеры. Ал-Фарйак возобновил занятия с ним и закончил чтение начатой книги. Когда он поднялся на высшую ступеньку лестницы логики, у него снова заболели глаза, и он был вынужден не выходить из дома. Оправившись от этой болезни, решил заняться изучением мусульманского права и догматического богословия. Начал с «Сокровища»{217} и с «Послания» ас-Сануси{218} и снова заболел. Его увидел один знакомый француз и спросил, почему он так плохо выглядит. Ал-Фарйак рассказал ему о своей болезни. Тот сказал: «Я готов вылечить тебя, но при условии, что ты выучишь моего сына арабскому языку». Ал-Фарйак с радостью согласился и начал учить мальчика и принимать лекарство, получаемое от его отца. Но подробнее об этом в следующей главе.

19

ЦЕНТР МИРОЗДАНИЯ И СЕРЕДИНА ЭТОЙ КНИГИ

Этот человек был известным в Каире врачом. Но известным не столько своими лекарствами, сколько своей болезнью. Он был женат на молодой женщине, и, несмотря на его преклонный возраст, она родила ему девочку и мальчика. Когда же он совсем ослабел и уже не мог выполнять свои супружеские обязанности, то стал обходиться с ней особенно ласково и во всем угождать ей. Так часто бывает между мужчиной и женщиной — муж думает, что, удовлетворяя все прихоти жены, он возместит ее неудовлетворенность супружескими ласками. То же происходит и когда муж изменяет жене и дарит свои ласки другой. Как и женщина относится к мужу тем нежнее, чем больше он ее удовлетворяет или, когда она ему изменяет.