Рядом со мною жил митрополит, которого паства хвалила на все лады, утверждая, что перечень его достоинств и заслуг был бы длиннее его бороды. Я отправился к нему ранним утром и застал его с ликом ясным и в настроении прекрасном. Показал ему два столбца, составленных моим автором, и попросил мне в этом вопросе помочь, и да отблагодарит его Всевышний Господь. Он на написанное взглянул, головой покачал, глазами заморгал и на сонливость жаловаться стал. Потом сказал: «Я этого не понимаю, этот текст нараспев не читается, и смысл его теряется. Я понимаю только то, что написано садж‘ем. Тогда, даже если бы автор употреблял лишенные всякого смысла слова, я бы прочел их без всякого труда». Я подумал про себя: поднявшись в церковной иерархии высоко, он в науке и знаниях отстал далеко, и его длинная борода не искупает недостатка ума.
После этого я решил обратиться к человеку глупому и невежественному, но одновременно надменному и высокомерному, а именно к школьному учителю, известному в нашей деревне как раз этими качествами. Отправился к нему и задал тот же вопрос. А он вдруг захлопал в ладоши, завращал глазами и сказал: «Ты пришел к знатоку, и получишь мудрый ответ. Если хочешь узнать, какое из суждений правильней и вернее, взвесь тот и другой столбцы, но предварительно переплет с книги сними. Который столбец перевесит, тот и правильней на столько, на сколько он тяжелее». Я ушел от учителя, злясь и досадуя на бессонницу, побудившую меня обратиться к нему. Ведь читал же я во многих книгах и слышал не раз, что нет на свете людей невежественней и глупей школьных учителей.
В тот же день пошел я к знаменитому законоведу. Голову его украшала огромная закрученная чалма, а тело скрывал непомерной ширины халат. Я ему сказал: «Рассуди, досточтимый знаток законов, которое из двух мнений справедливее и вернее». Он ответствовал: «Если ты пришел ко мне за ответом и намерен следовать моим советам, то лучшего советника ты не мог найти, ведь я принадлежу к числу законоведов-теологов догматического толка, делающих самые точные заключения и выносящих самые мудрые суждения на основе многих аргументов и прецедентов. Мы исходим из того, что для выяснения истины необходимо сопоставить множество мнений людей разных убеждений, допустить невозможное и признать существующим несуществующее. Поэтому я полагаю, что следует пересчитать слова, которыми изложены два мнения, а также буквы каждого столбца. Тот, в котором больше букв, будет правильнее и вернее. А Господь лучше знает». Я ушел от законоведа с тем же, с чем и от глупого учителя, говоря себе: глупец тот, кто просит у него совета.
От него пошел я к поэту, которого знал как низкого льстеца, краснобая, хвастуна и самодовольного наглеца. Ему я сказал: «У меня есть, чем тебе заплатить, и ты сможешь среди людей мудрым прослыть. Объясни мне только, которое из двух высказываний красноречивее и правдивее». Он ответил: «Суждено мне было в жизни поэтом стать и стихи сочинять — либо сильных мира сего восхвалять, либо женщин прославлять. Первое для меня мучение, а второе — наслаждение. Обожди, я сейчас перелистаю весь мой диван, страница за страницей, и если найду, что хвалебных касыд в нем больше, чем любовных, значит зла в мире больше, чем добра». Я покинул его, как и учителя, и законоведа, думая о том, что среди красноречивых слишком много лживых.
Затем я отправился к секретарю эмира, известному своим тонким умом и прекрасным слогом, и прежде чем задать свой вопрос, польстил ему, сказав, что никто, кроме него, не может мне помочь. Секретарь ответил: «Радость жизни для меня в том, чтобы эмира моего ублажать и знаки благоволения от него получать. Несчастье же — его разгневать и испытать на себе последствия гнева. Я уже забыл, сколько раз он был ко мне милостив и сколько на меня сердился, я уже со счета сбился. Давай отложим этот разговор до тех пор, пока я не найду в своих записях упоминания обо всем сладком и горьком, что я с ним пережил, о добром и злом, что от него получил. Вот тебе мой ответ и прими мои извинения». Я мысленно добавил его к первым трем и ушел.
Подумал я: совета надо искать у молодых. У людей, достигших высоких должностей и постов, умы уже поизносились и добрые чувства к стучащимся в их дверь притупились. Я пошел к ал-Фарйаку и застал его над рукописью склоненным с лицом изможденным: глаза у него запали, руки исхудали и скулы, обтянутые кожей, на лице выступали. Я проникся жалостью при виде его усталости и решился уже разговор не заводить. Но он принял меня приветливо, с места встал и спросил, какая нужда меня к нему привела, требуется ли мне помощь или добрый совет. Я объяснил, что со мной произошло, и сказал, что если поможет он на мой вопрос найти ответ, то пусть Господь избавит его от всех бед. Из-под кучи бумаг он листок достал и тут же на нем написал:
Знает на этот вопрос ответ каждый рожденный на свет.
Мир — океан зла, в нем теряется капля добра.
Видишь, как быстро чума заражает целые города,
А живущий в достатке с соседом не поделится никогда.
Многих в детстве в могилу швыряет злая судьба.
Но и тот, кому взрослым стать довелось, не избегнет зла.
Ноги иль руки лишиться несложно,
А прирастить утраченный член невозможно.
Порча в мгновение ока мир весь охватит,
А с нею бороться и целого века не хватит.
У потерявшего сына отца сердце рвется на части,
Ведь при рождении его не ждал он несчастья.
Радости не приносят ни надежда, ни память.
Страх навсегда поселится в том, кого жизнь обманет.
Можно ль надеяться на исцеление обреченного умереть?
Согреет ли мерзнущего зимой память о жарком лете?
Жизнь для живущих — одни лишь утраты и испытания.
Рождается человек рабом и в цепях умирает.
Когда я взял листок, написанное прочел и смысл его до меня дошел, понял я, что это слова льва, а все, что говорили другие, — пустая болтовня. Я сказал ему: «Будь благословен на вечные времена и делись с желающими учиться плодами своего ума. И проклятие тем богатым, которые не оценили самой высокой меркой твои таланты». Я ушел от него, хвалу ему воздавая и каждое слово его повторяя.
14
ТАЙНА ИСПОВЕДИ
Уф! Слава Богу, наконец-то я скинул с себя бремя макамы и покончил с числом «тринадцать». Мне осталось лишь заставить читателя прочитать ее. Она, хотя и тяжеловата и не столь изящна, как макамы ал-Харири, но все же обладает своими достоинствами и может принести пользу. Надеюсь, вторая будет лучше первой, третья — лучше второй, а четвертая — лучше третьей. Как пятидесятая макама лучше сорок девятой{80}. Не пугайся, я тебе не угрожаю, у меня будет всего четыре макамы, как я и обещал.
А теперь я должен напрячь свои мозги, чтобы извлечь из них глубокие смыслы и облечь их в ясные слова, не пускаясь при этом в болтовню. Ученые называют это, если я не ошибаюсь, осмысленной речью. Подожди, сейчас я их спрошу. Как вы, господа, называете речь, изобилующую смыслами и ясную для читателя? Если сейчас же не назовете, то не упрекайте меня в нарушении правил. Я, будучи реально существующим созданием, ищу то, что так же реально существует, а если осмысленная речь существует, а названия у нее нет, то я, естественно, выбираю существующее, пока вы не договоритесь между собой о названии. Только не спорьте, не ругайтесь, не пререкайтесь и не кричите друг на друга. Наберитесь терпения и спокойно обсудите вопрос, не хватая один другого за грудки и за полы, ведите себя достойно и серьезно. Только серьезный человек может найти нужное название, которое сохранится и, быть может, прославит имя его нашедшего, хотя бы само название звучало легко и игриво. Вы же знаете, что стихи чувствительного поэта отличаются тонкостью, а стихи грубого поэта — тяжеловесностью. Как говорится, слова королей — короли слов. А стихи, сочиненные женщиной, пленяют умы и трогают души, как и сама женщина. Исключение из этого правила составляют только отец и сын. Отец может быть некрасивым, а сын — красавцем. По той причине, что для рождения ребенка требуются двое — отец и мать, и неизвестно, на кого ребенок будет более похож. Отец не может произвести такого сына, какого ему хотелось бы. Сын унаследует какие-то черты отца, но и от матери — сохрани ее Господь — ему достанутся какие-то черты в зависимости от того, чем она восхищалась и что ее волновало, когда она его вынашивала. И сын рождается ни то ни се{81}. Но, как я сказал, это исключение, и оно не распространяется на тех, кто работает в одиночку. Когда человек долго занимается своим делом, его отношение к делу меняется, становится более осознанным и вдумчивым. Это, как сытый повар, который готовит изысканные блюда умело и тщательно, тогда как голодный варит еду на скорую руку и кое-как.
