А главный тезис аш-Шидйака, итог его странствований по миру и размышлений о добре и зле тот, что во всем, в любой стране, у любого народа и в любой религии есть и хорошее и дурное. Сравнение стран, городов, обычаев и нравов их жителей было традиционным компонентом арабских сочинений в жанре рихла. Но в сравнении и критике разных вероисповеданий аш-Шидйак явно выходит за рамки традиции. Его непосредственный предшественник ат-Тахтави и даже Мухаммад ал-Мувайлихи, написавший свой «макамный роман» «Рассказ Исы ибн Хишама»^[57] на полвека позже аш-Шидйака, признавали достижения европейской науки и культуры, но оставались убежденными мусульманами и не собирались жертвовать своей религиозной идентичностью. Ат-Тахтави выражал свое кредо поговоркой «Вера людей по вере их правителя»^[58]. Аш-Шидйак же утверждает, что «Человек принимает лишь ту веру, которая добрее веры, от которой он отказывается» (кн. 1, гл. 19). Он молится «Единственному, кто совершенен!» (кн. 2, гл. 3), неоднократно осуждает аморальное поведение персонажей Ветхого Завета и иронизирует по поводу религиозных обрядов жителей Мальты. Вполне вероятно, что знакомство с протестантским учением о непосредственной связи человека с богом, и, особенно, с американским пресвитерианством, стремящимся к простоте культа, укрепило его равнодушие к обрядовой стороне веры. Он едко высмеивает споры богословов о том, сколько ступенек ведет в рай, какой длины рог дьявола и из чего он сделан. И именует свою работу переводчика библейских текстов «толкованием снов», «прародиной» которых он называет свою страну, имея в виду весь Ближний Восток, где возникли три монотеистические религии. Истоки его рационализма следует, видимо, искать и в судьбе его отца, поддержавшего ливанских друзов в их конфликте с эмиром Шихабом II — в «Шаг за шагом» аш-Шидйак называет этот конфликт не религиозным, а политическим. Знаком он и с рационалистическими идеями средневековых арабских му‘тазилитов, и французских просветителей XVIII в. Дидро и Вольтера^[59]. Он встает на путь утверждения «единобожия» как признания того, что Бог един для всех людей, невзирая на разницу вероисповеданий. В начале следующего, XX в., эта мысль получила распространение среди образованной и европеизированной части христиан и мусульман Арабского Востока, чем объясняется и широкая популярность у арабской читающей публики имени и нравственно-религиозного учения Льва Толстого.

Заявляя, что «совершенство лишь у Всевышнего», и подражая стилю средневековых арабских сатириков и парадоксальным суждениям «разумных безумцев» — поэтов-шутов, аш-Шидйак каждое явление, попадающее в поле его зрения, оценивает с двух сторон: чадра плоха, потому что скрывает красоту красавиц, но она хороша тем, что оберегает глаза от созерцания безобразия безобразных; столица Мальты кажется прекрасным городом приезжающим в него с Востока и захудалым — приезжающим с Запада. Хорошо известный в средневековой арабской литературе прием восхваления и поношения одного и того же человека или предмета, переход мадха в хиджа’, он доводит до парадокса, утверждая, что женщина — сплошное зло, и это зло необходимо. А расточая похвалы Египту — могуществу государства, учености ученых, щедрости Мухаммада ‘Али, дешевизне и приятности жизни, красоте и нарядам женщин, — походя замечает, что к уму египтяне относятся как к фитилю, полагая, что чем реже его зажигать, тем дольше он сохранится, а посему гасят ум гашишем (кн. 2, гл. 5). Не говоря уже о непристойных «восхвалениях» египетского правителя, обличающих его как тирана своих подданных.

Автор (в ипостаси повествователя), говоря о своей юности, признается: «Я горевал оттого, что не находил нужных слов для выражения смыслов, и пытался изобрести нечто такое, чего никто до меня еще не изобретал. Я думал, что это будет важно для человечества так же, как те изобретения, которыми сегодня гордится наш век. Я проводил ночи в тоске и отчаянии, моля Бога о помощи» (кн.1, гл. 10).

Это заявление демонстрирует и честолюбие автора, и его веру в значение литературы для каждого человека и для всего человечества. В результате он написал удивительное произведение — гибрид разных литератур и эпох, не вписывающееся в жанровую систему ни арабской средневековой, ни европейской прозы XIX в.

Сам он характеризует свое повествование следующим образом: «в нем ты найдешь и многословие, и отступления, и выражения краткие, но исполненные глубокого смысла, и намеки, и иносказания, и остроты. Возможно, это понравится тому, кто не привык к такому смешению, и даже вызовет восхищение, пробудит дух соперничества и желание подражать подобному стилю. Но предупреждаю, это вряд ли кому удастся. Не стану утверждать, что я первый в мире писатель, избравший этот соблазнительный путь, но вижу, что все сочинители, равнодушные к моим книгам, скованы цепью одного и того же стиля… Впечатление, однако, таково, что знакомый с одним звеном этой цепи знает и все остальные звенья, и сам может считаться ее звеном. Он следует по стопам других и подражает им. Если это так, то знай, что я вырвался из этой цепи — я не ее звено, и не ее последыш. Но я и не бегу впереди, ибо это было бы еще хуже. Я воспринимаю то, что нахожу прекрасным, то, что меня привлекает, и отказываюсь следовать обычаю» (кн. 1, гл. 17).

А. Е. Крымский определил жанр книги как «путевой полуроман». «Путевой», это понятно, ибо «Шаг за шагом» представляет собой описание путешествия длиной почти в целую жизнь. Но почему «полуроман»? Очевидно, именно потому, что роман аш-Шидйака слишком отличается от европейского романа его времени. Многочисленные отвлечения от биографической линии повествования: вставные истории, уходы в научные, или квазинаучные рассуждения, беседы, споры на лингвистические, этические, исторические и другие темы, не несущие сюжетной нагрузки, но нередко превосходящие по объему изложение биографических фактов и событий — все это указывает на традиционность аш-Шидйака по отношению к средневековой арабской литературе, к тем авторам, для которых — как, в частности, для Абу-л-‘Ала ал-Ма‘арри — сюжет служит лишь поводом для рассуждений на разные темы, а правила грамматики — оружием критики оппонентов. Но при этом рассуждения и размышления аш-Шидйака окрашены иронией, зарождающей в читателе сомнение в неколебимости ценностей традиции.

Следуя энциклопедическому принципу составителей арабских кутуб ат-табакат (книг разрядов), аш-Шидйак «классифицирует» все на свете: мужчин и женщин — по характерам, внешности, поведению; типы любви — по степеням; метафоры — по видам и т. п.

Формулируя какой-либо общий, философический, вопрос, автор (в ипостаси повествователя) непременно приводит ответы нескольких людей. В частности, вопрошая, чего на свете больше, добра или зла (в макаме книги первой), обращается за ответом к епископу, школьному учителю, законоведу, поэту и секретарю эмира. Все они затрудняются с ответом или дают нелепые ответы. Единственно «мудрый» ответ: «Жизнь — океан зла, в нем теряется капля добра» дает герой макамы ал-Фарйак. Но его ум и познания никто по достоинству не ценит.

Обсуждаемый завсегдатаями караван-сарая (кн. 1, гл. 9) вопрос о том, кому на свете живется лучше всего, по существу, остается без ответа, так как мнение участника дискуссии, «самого неблагоразумного, но большого шутника», о том, что лучше всего живется бывшей проститутке, заработавшей себе на безбедную старость и замаливающей свои прошлые грехи, подкармливая священников, спорщики даже не желают обсуждать по причине его непристойности.

Напрашивающееся сопоставление с поэмой Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» выявляет коренные различия двух произведений и позиций их авторов. В некрасовской поэме (написанной в 60-е годы XIX в.) спор ведут между собой мужики из самых бедных и захудалых российских деревень, и поэма написана в стиле народного сказа. В ней резко подчеркнуты социальные контрасты, а счастливым назван тот, кто борется за народное счастье. Для аш-Шидйака социальные контрасты явление закономерное и неустранимое (хотя подневольное положение и горькая жизнь сирийского феллаха-землепашца описаны им вполне реалистично). В ходе спора подвыпивших завсегдатаев караван-сарая выясняется, что у любого человека, какое бы место в общественной иерархии он ни занимал, свои радости и свои печали. Такой «общечеловеческий» подход типичен для арабской просветительской идеологии.