Я предоставил возможность услышать и мнение других людей. Несмотря на все обвинения, я все равно дал высказаться, например Стиву Джонсу и Полу Куку. Это доказывало: кем бы вы нас ни считали, мы не такие. Мы всегда будем помогать друг другу, потому что главное – рассказать все так, как есть, а не так, как другие хотят, чтобы было.

Я также включил в книгу некоторые письменные показания под присягой из судебного дела Макларена. Я очень хотел их использовать, потому что они передают ощущение действия – прочитайте их и судите сами, что, по вашему мнению, происходило со всем этим. Там есть Малкольм, объявивший себя компетентным менеджером – хм, очень оригинально. Присутствуют и исполненные ненависти бредовые заявления Вивьен – эти двое представлялись мне тогда взрослыми людьми, а ведь они просто вообще не врубались в реальность. Эта парочка не испытывала никаких угрызений совести, пытаясь выкинуть меня на хуй из моей собственной жизни. Они так петушились с этим нелепым судебным делом, но в итоге остались с основательно отдраенными задницами.

Был еще парень из Virgin, который заявил о моей «безответной гомосексуальной привязанности к Малкольму». Сам Малкольм рассказывал – в частности, в одной немецкой музыкальной газете, – что я всегда его любил, но ему пришлось сказать «нет», и в этом заключалась моя проблема. В то время я подумал: «Пусть тешится своей маленькой гейской фантазией сколько угодно, мне похуй». Но когда он заявил, будто я всегда видел в нем образ отца… Это уж слишком, совсем не то, что хотел бы прочесть мой отец, и я не думаю, что это вообще следовало говорить. Это неправильно. Мне все равно, что он трындит обо мне, он может лгать хоть весь день напролет, но не надо бросаться такими заявлениями. Сквозящее в этих словах ребяческое желание напакостить удесятерило мое к нему презрение. Я подумал: «Господи боже, послушайте, а ведь мы реально были правы, когда считали его мудаком».

Мне кажется, книга получилась отличной, может быть, жесткой, но и описанные в ней ситуации были ужасающими. Единственное, что необходимо исправить, так это то, что литературные обработчики переписали, не спрашивая – они пытались изменить меня, переместив из Финсбери-парка в Кэмден-Таун! И их безумное оправдание состояло в том, что люди не будут знать, где находится Финсбери-парк, а Кэмден-Таун известен всем из-за рынка! Пытаться изменить то место, где кто-то родился, – просто смехотворно!

После того как в 1994 г. книга была опубликована, самым невероятным событием стало улучшение качества журналистов, которые брали у меня интервью. Они были книжными людьми, поэтому разговоры становились намного интереснее. Я почувствовал: «Боже, теперь мне реально нравится давать интервью», – и с тех пор я такой всегда. Чувство, что мне постоянно нужно агрессивно защищаться, ушло, теперь передо мной был целый каталог выдающихся людей, которые предоставляли мне время и выказывали уважение, позволяя должным образом ответить на разумно сформулированный вопрос. Правильная линия поведения и – как раз то, что я считал журналистикой, – уважение к фактам.

В последующие годы я очень старался добиться того, чтобы из «Вход воспрещен» сделали фильм. У меня была кое-какая поддержка. Я собрал миллион или два, но работа со сценаристами оказалась точкой преткновения, на которой все развалилось. Это были люди, которые хотели переписать все по типу какой-то «Истории жизни Дэвида Кэссиди на VH1»^[378]. И начиналось: «Ну, а теперь у нас по сценарию какой-то романтический интерес – в вашей книге об этом мало говорится, давайте что-нибудь придумаем». – «Нет, не будем мы ничего придумывать. Вы расскажете все как есть, и покончим с этим!» И что бы там ни было, что бы я ни делал, я никогда не треплюсь о своих связях. И уж точно не ради того, чтобы способствовать продажам книг или билетов в кино. Я не причиняю людям боли подобным образом, и, честно говоря, любая девушка, которая когда-либо имела со мной какие-либо физические отношения, и так должна чувствовать себя достаточно уязвленной. Это не сулило ничего хорошего для репутации. Они становились запятнанными.

Моей кандидатурой на главную роль был Джастин Тимберлейк. Я подумал: «Это сработает». Потому что Джастин к тому времени уже стал известным, однако в его занятиях музыкой наступил нелегкий период. Он заскучал и начал сниматься в кино, а хороших ролей у него еще не было. Я решил, что эта роль прямо специально для него, такого милого, и пушистого, и немного простоватого в своем отношении к жизни. Я подумал еще, что это стало бы для него настоящим испытанием, примерить на себя роль Джонни Роттена, ну и кроме того, ему уж точно удалось бы спеть песни.

Это началось как шутка в интервью, но потом я стал относиться к этому в высшей степени серьезно. Возможно, с моей стороны это была попытка заполучить журавля с неба, но я подумал: «Если не метить высоко, результатов не дождешься». Однако те, кто готов был взяться тогда за съемки фильма, отказались от этой идеи. Они говорили: «Нет, ну, знаешь, нам стоит использовать кого-нибудь неизвестного». – «Что? Тогда какой в этом смысл?» Они хотели снизить затраты, но тем самым ограничили потенциал. Кому нужен еще один фильм категории В?

До встречи с Джастином дело так и не дошло. Я просто запустил эту штуку в прессу, чтобы посмотреть, в какую сторону подует ветер. Однако даже если бы продюсеры Джастина согласились, я понимал, что наша команда, мои покровители, от этого откажутся. Но такой интересный поворот сюжета!

Я был довольно откровенен, говоря о самой развлекательной танцевальной музыке начала 1990-х. Вокруг творилась куча всякой ерунды. Вернулись команды «чайников»^[379] в дурацких шляпах; чуваки в клешах, которые не одолжили бы вам и колышек для палатки на хипповских фестивалях.

Существовала, однако, и другая, андеграундная клубная сцена, где биты были потяжелее и в которой было побольше городской стойкости, – и это мне безумно нравилось. Leftfield^[380] я знал через Джона Грея, потому что один парень из этого дуэта, Нил Барнс, работал в игровых центрах, из которых меня выгнали в середине 1970-х. Он иногда приходил на Гюнтер-Гроув вместе с Джоном. Я был в восторге, когда Нил задумал Leftfield, в восторге от музыки, которую они делали. Я познакомился с Полом Дейли, его партнером по группе, и он мне тоже очень понравился. Потребовалось довольно много времени, прежде чем мы придумали что-то вместе, начиная с того самого момента, как они впервые вручили мне кассету и сказали: «Возможно, ты мог бы помочь нам здесь со словами». Постепенно они обрели вес на британской танцевальной сцене, а в то время в этих кругах почти не было записей с голосом. И вот так пришел я.

Что мне нравилось во всей этой рейвовой танцевальной сцене, так это то, что там отсутствовали предубеждения, расовые и культурные. Никто никого не осуждал. Казалось бы, рейв возник из ничего. Он просто замечательно создал себя сам и отлично смешался с панком. Мне очень хотелось наблюдать за тем, как это развивается, но, конечно, не вливаться в него и не копировать, в чем состояла одна из моих самых больших проблем с этой сценой. Я все время говорил им: «Не хочу, чтобы кто-то решил, будто я прыгаю на подножку». Но ребята продолжали твердить мне: «Нет, нет, Джон, никто никогда так не подумает, ты единственный человек, который может это сделать…»

Как я уже говорил, это была вселенная музыки, состоявшая только из битов и прочего, но без вокала, потому что певцам было почти невозможно вписаться в жесткость темпа. Что ж, мы нашли способ. Очень хороший и очень естественный способ. Когда я понял, что готов, я позвонил ребятам, а потом пришел к ним, и мы закончили все за одну ночь. Фантастика. С моей стороны, надо сказать, было много беспокойства, потому что я не хотел связывать себя обязательствами и в итоге сотворить полную хуйню. Ребята справедливо заметили: «Нет, не волнуйся, если это окажется вздором, Джон, мы не будем его использовать». Как ни странно, но эти слова никогда не утешают.