Было ужасно обидно, потому что мы предлагали толпе нечто замечательное, реально выводя PiL на новый уровень, и подавляющее большинство зрителей нас полностью поддержали, откликнувшись на позитивную энергию, которая исходила от «Rise» и «Альбома». Именно та однопроцентная клика – этакие скороспелые панки-сквоттеры – ополчилась против нас не на жизнь, а на смерть. Новое поколение, которое все неправильно поняло. Они и создали ту жуткую ситуацию. Вышибалы, дежурившие в тот вечер в «Брикстоне», были в основном из местных. Я как-то не слишком впечатлился их работой, но некоторые из них были, в общем, неплохие ребята. Один из них, с которым я случайно заговорил, потому что он был болельщиком «Арсенала», сказал мне: «Послушай, Джон, они тоже плюются и швыряются в нас вещами, что ты хочешь, чтобы мы сделали?» Мой ответ был: «Только не проломите никому голову!»

С этим очень трудно справиться. А ведь я должен был еще и заниматься своим делом. В таких ситуациях ты легко можешь оказаться ответственным за начало беспорядков. Но, право же, – какая ненависть! Их цель не вызывала сомнений: «Порвем Джонни Роттена! Кем он себя возомнил?» На что я отвечал: «Вы делаете работу правительства, уебки! Тем лучше, меня этим не остановишь!» Но когда дело дошло до того, что моя группа реально обеспокоилась перспективой получения серьезных травм, признаю, в этом отношении я был с ними согласен. Что ж, пойдем другим путем.

На площадке царил полный хаос, никто ничего не слушал. Единственным возможным ответом было остановить выступление. Группа удалилась, и я сказал: «Мы не вернемся, пока это не прекратится. Вам хорошо известно, кто вы есть на самом деле, – просто перестаньте! И если вы знаете, кто они, укажите на них, и мы их остановим». Последовала большая драка, и несколько человек было выброшено из зала.

PiL на тот момент были далеко впереди этих людей. Какая жалость. И все же мы были хороши! Очень неприятно, поскольку мы реально очень долго настраивались на концерт и реально стоили тех денег, которые за нас заплатили, плюс мы старались держать цены на билеты как можно ниже. Поступив так, мы допустили на концерт всяких шавок, ревнивых, абсолютно бездарных, с низменными вкусами. Это как «ведро с крабами» – хорошее старое выражение, которое сюда очень подходит. Они тянут вас вниз, на свой уровень, потому что у них нет ответа. Никакого сочувствия. Сугубо британское отношение к успеху – ненависть к любому из собственных достижений.

Конечно, в этой ситуации моей новой группе оказалось нелегко – так себе панковская «ответочка». И ничто из произошедшего не шло на пользу главной теме, стоявшей на повестке дня, – начать все сначала. И в самом деле, скажу я вам, очень непросто было собрать новый состав. На сей раз нам было не обойтись объявлением в газете – я думал о новой группе в контексте звучания, поиска родственных душ, людей, которые реально смогли бы между собой поладить. Людей, которых ты встречаешь за кулисами, ребят из других групп, тех, с кем ты общаешься, тех, с кем ты ладишь, – они остаются в твоем сознании.

Итак, после выпуска «Альбома» я вернулся в Лондон и нашел там Джона Макгиоха^[329]. Он был гитаристом в Magazine, и я являлся его большим поклонником. Разве поспоришь, что он великолепно выступал в Siouxsie and the Banshees? Так что мы самым замечательным образом нашли друг друга; да и к тому времени были уже очень хорошими друзьями. К сожалению, Джон скончался в 2004 г., но общаться с ним всегда было весело. Его настрой был таков: «Где бар?» Он начинал с двойного мартини, и ему было все равно, взболтать его или смешивать, и так далее, и так далее. Джон мог быть трудным человеком – настоящий шотландец, – и у него случалось много внутренних эмоциональных срывов, но я не возражаю работать с трудными людьми, если у них есть талант.

Джон всегда будет значить для меня неописуемо много – просто превосходные навыки игры на гитаре, и совершенно в ином стиле, отличающемся от того, с чем я обычно сталкивался. Я привык к ритмичным стилям и способам исполнения. У Джона же была более мелодичная манера, с периодически вплетавшимися джазовыми аккордами. И работать с ним оказалось потрясающе приятно.

Брюса Смита^[330] я знал почти всю жизнь, реально. Я впервые встретился с ним на концерте, где он выступал вместе со своей первой группой, The Pop Group^[331], и по какой-то странной причине мы, «Пистолзы», решили, будто они нам угрожают. Они же думали, что им угрожаем мы, и пребывали в ужасе – но их-то там около семнадцати человек! Позднее Брюс играл на барабане в The Slits. Он прошел подготовку регги-барабанщика, участвовал в записях соул, играл джаз – с ним много чего происходило. Беззаботный, дружелюбный парень, но вскоре я обнаружил у него искру гениальности в том, что касалось репетиций. Он очень ритмичен и обладает самобытной личностью, благодаря которой все эти противоположные силы сходятся в единое целое – качество, которого мне, откровенно говоря, время от времени не хватает.

Брюс пригласил играть на басу Аллана Диаса^[332], поскольку у них был кое-какой опыт совместной сессионной работы, и я доверял уверенности Брюса в его силах. В итоге Аллан стал одним из самых «долгоиграющих» участников PiL – в жизни не обязательно все складывается со знаком минус. С Алланом оказалось легко ладить, он был очень веселым и, без сомнения, любителем женщин. Он обладал такой уверенностью, что девушки просто вешались ему на шею. Сексуальный маньяк. Вот так-то, это PiL, и мы обслуживаем все и всех.

Лу Эдмондс^[333], клавишник и гитарист, появился у нас после еще одной странной встречи в Лондоне. Я совершенно забыл, что он был в The Damned, и вообще не узнал его – и не держал на него зла. Вот так он и оказался в PiL – в своей рыбацкой кепке, курил маленькие самокрутки и выглядел, скорее, как профессиональный социальный работник. Он – один из самых покладистых, замечательных людей, с которыми я только имел дело. Это так странно, его мозг и тело разъединены. Его движения раскоординированы и неритмичны, и все же он способен на самое потрясающее исполнение, которое я когда-либо слышал от любого человеческого существа. Он любит атмосферу, звучные ритмы, переломы, тональности, хаос.

Собранные вместе, эти четверо представляли собой разномастную группу людей, невероятно отличавшихся друг от друга, но я подумал: «Наконец-то это может сработать». Никто из нас не диктовал свою энергетику, не определял атмосферу или настрой песни. Это был реальный обмен талантами, очень щедрый, никакой диктатуры. Что стало для меня настоящим глотком свежего воздуха, потому что, оглядываясь назад, я понимаю, что мой предыдущий опыт действовал на меня удушающе.

То, с чем столкнулись эти ребята во время нашего первого тура по Великобритании в мае 1986 г., было просто ужасно – им пришлось очень, чрезвычайно трудно, и это не только концерт в «Брикстоне». На премьере в Хэнли какой-то идиот бросил в меня бильярдный шар. В Эдинбурге меня ударили по голове дамской туфлей на высоком каблуке-шпильке. Ух ты, это реально выбило пару искр из моей черепушки. Справедливости ради стоит отметить, что Ричард Джобсон из The Skids^[334] подошел ко мне после концерта и сказал, что поговорил с девушкой, которая это сделала, и она очень сожалеет. Девушка всего лишь хотела сказать что-то типа: «Эгей, вот моя туфля!» – и не имела в виду ничего дурного, в общем, не намеревалась выколоть мне глаз.

В Вене Макгиох получил по голове двухлитровой бутылкой вина. В итоге ему наложили около сорока швов. У нас были проблемы и на другом фестивале, в Голландии. Уговор был, что, если дело опять дойдет до швыряния предметов, нам придется уйти. Группа стоит на сцене, пытаясь играть, и у них нет свободных рук, чтобы ловить вещи. Сам-то я очень хорошо справлялся с этой задачей и ловил все, что в меня летело, не пропуская ни одного удара. Но это не игра. Так можно довольно серьезно пораниться. На некоторых больших фестивалях, где сцена низкая, это могло быть очень, очень опасным.