Мы с Норой не общаемся с эмигрантами. У нас очень маленький круг друзей – один-два человека, скажем так. Но при всем при том это именно то, что нам с Норой нужно. Мы все делаем вместе. Я и правда не люблю и не хочу иметь большую компанию знакомых.

Смех смехом, но недалеко от нашего дома в Малибу живет Херб Альперт – трубач, работающий в жанре латиноамериканского джаза, но к тому же и буква «А» A&M Records! Должен, однако, заметить, что в размерах наших соседствующих объектов недвижимости есть некоторая разница. Он владеет половиной горы. И мне хорошо известно, что его, мягко скажем, раздражает то, что я живу неподалеку. Разговаривал с соседями, они мне так и сказали. Что ж, это твое возмездие, ублюдок.

Все мои поездки в Лондон за последние десять лет, как правило, были связаны с работой, но в последнюю пару рождественских праздников мы возвращались в страну, чтобы повидаться с моим братом Джимми, у которого сейчас рак в стадии ремиссии. В прошлом году у нас была прекрасная рождественская вечеринка в его доме, и нам это очень понравилось. Приезжали его дети, Кэти и Лиам, со своими близкими, и его дом был домом по-настоящему счастливых людей.

Да, мы такие, простые тихие люди – но по-своему громкие. Тишина для меня, справедливости ради стоит отметить, довольно нетихая. Сейчас я это понимаю, но только потому, что пребываю в созерцательном настроении, собирая эту книгу.

Когда я нахожусь на виду у публики, это настоящий Джон! Единственное, что я всегда скрываю, – мои домашние будни, на которые, я думаю, никто из публики не имеет права. Я всегда изо всех сил старался уберечь свою семью от всяких глупостей, публикуемых в желтой прессе, типа журнала Hello!. Дома тебя должна ждать реальность, а не телевизионная команда.

Предыдущие страницы, я думаю, пролили немного света на мою жизнь. Если это не будет встречено с должным уважением, тогда мы просто-напросто снова закроем ставни. Мы не плохие люди, все мы. Вообще говоря, мы очень добродушны и не желаем этому миру ничего, кроме радости. Насколько мне известно, я не принес ничего, кроме радости, в удивительный мир всего, к чему я когда-либо прикасался.

Когда мне поступило предложение выступить в роли царя Ирода в гастролирующей по США постановке «Иисус Христос – суперзвезда», моей первой реакцией было: «Прекрати, Рэмбо, ты снова меня дразнишь». Затем, пребывая в шоке-ужасе, я подумал: «О нет, этот мерзавец, этот подстрекатель опять подливает масло в огонь, как он сделал с моим участием в “Я – знаменитость”». С самого начала я, ясное дело, заявил, что это ни за что на свете не сработает, но он возразил: «А я думаю – сработает», – и Нора сказала то же самое. Именно их здравый смысл заставил меня поразмыслить: «Знаете что, а я мог бы это сделать». Но все эти сценарии и сценические указания… По сути, это заставляло меня подчиняться приказам. Очень серьезно: последний вызов!

Итак, я участвую в мюзикле, и что может быть лучше, чем «Иисус Христос – суперзвезда»? Ах, письма ненависти. Скептики все равно уже приняли решение. Как сказал Форрест Гамп, «жизнь похожа на коробку шоколадных конфет», и все они – с восхитительной нежной начинкой. Это награда за поношения невежд. Понимаете, все в порядке, в рок-н-ролльных мюзиклах нет ничего плохого. Мне очень понравилась «Квадрофения» – ну, может быть, в первый час.

На самом деле возможный шоковый эффект не имел для меня никакого значения. Речь шла о том, что я получу от этого как человек. Мое путешествие по жизни в поисках познания. Мне просто нравятся обязательства, вызов и нервное возбуждение от всего этого.

Я прежде не был лично знаком ни с кем из актеров мюзикла, но это вовсе не значит, что я их недооценивал. Компания очень разных людей. Брэндон Бойд из Incubus^[435] собирался стать Иудой. Мишель Уильямс, девчонка из Destiny’s Child, должна была играть Марию Магдалину, Джей Си Чейз из *NSYNC – Понтия Пилата, а Бен Форстер уже играл Иисуса в британской постановке. Ну а Джон Роттен Лайдон станет царем Иродом. Я здесь, чтобы петь с царем Иудейским, – кто пожелает большего?

В апреле 2014 г. в Нью-Йорке состоялась пресс-конференция. Накануне у меня была примерка костюмов, а затем всех нас пригласили на ужин, включая меня, Рэмбо, Бена, Джей Си, Брэндона и промоутера Майкла Коула. Я впервые встретился с Тимом Райсом и Эндрю Ллойдом Уэббером за кулисами прямо перед пресс-конференцией.

На самом мероприятии царила очень своеобразная атмосфера. Когда ты встречаешься с людьми в первый раз и никто друг о друге ничего не знает, определенные типы личностей могут обидеться на то, что вовсе не имело никакого обидного подтекста. В общем, все одного поля ягоды.

Этакие полные энтузиазма экзальтированные деятели искусства, и все это выглядело очень театрально со всей свитой Тима Райса и Эндрю Ллойда Уэббера. Весь актерский состав нервничал. Они укрепили меня в идее, которую я всегда подозревал: мы погрязли в страхе, мы никак не можем от него избавиться. На самом деле мы даже ищем его, а потом с большим трудом с ним справляемся, и это все так напряженно. Мы пристрастились к самоистязаниям!

Это напоминало атмосферу тура. Все были очень взволнованы. Предстояло от шести до восьми концертов в неделю – настоящая тяжелая работа. Я должен был появляться на сцене только для того, чтобы спеть свою единственную песню, но это ощущалось почти как дополнительное давление – лучше бы мне исполнить ее правильно.

И прямо с этого вечера я присоединился к проекту. Репетиции начались в июне в Новом Орлеане на замечательной переоборудованной бывшей пожарной станции. После всей суеты и шума Нью-Йорка это ощущалось как идеальное место. Я оставил свое эго у двери. Занялся вокальным жанром, к которому у меня не было ничего, кроме негативных эмоций, и вдруг обнаружил, что это очень щедрый и полезный мир, в котором люди великодушно делятся друг с другом.

Я с самым примерным тщанием не пересматривал предыдущие исполнения «Арии царя Ирода». Я знал, что Рик Мэйолл^[436], мир его праху, исполнил эту песню в британской сценической версии мюзикла. Очевидно, он взял многое от раннего Джонни Роттена, так что могло оказаться так, что я пародирую себя, сам того не желая.

На репетициях преподаватель сценического вокала говорила: «Не волнуйся, Джон, мы не будем доставать тебя “до-ре-ми”». Я пою уже почти сорок лет, и все же я реально беспокоился о том, что не попаду в ноты, еще до того как спел эту арию. И я не мог отправиться в свое обычное мысленное путешествие, не разговаривая ни с кем и сидя там, дрожа от нервов, потому что это было бы несправедливо по отношению ко всем остальных. Мы работали в довольно стесненных условиях.

По сути, я хотел понять сценическое искусство, но совсем не с точки зрения циничного аутсайдера. Чертовски прекрасная возможность просто повозиться с этим как следует. У меня состоялась пара отличных разговоров с Лоренсом Коннором, режиссером, с которым было очень полезно и приятно работать, а парень, играющий Иисуса, Бен Форстер, пришел мне на помощь – он оказался фантастически дружелюбным. Все хотели, чтобы ты сделал все, что в твоих силах. Я думал, что такое возможно только на детском рождественском утреннике. Вокруг царило замечательное ощущение «связности» и «ансамбля», хотя эти слова лично у меня всегда вызывали видения пианино, падающих с лестниц.

Это безусловно позволяет преодолеть застенчивость, которая всегда будет моей проблемой, но это также ограничивает и эгоизм, который также в числе моих проблем. И одно, к сожалению, является прямым ответом на другое. Оставив в стороне эти недостатки, я сумел многому научиться.

Всего за два дня я обнаружил, что уже всюду болтаюсь, изучаю танцевальные движения и очень счастлив, делая это, – счастлив петь под чью-то дудочку. А также способен преображаться внутри и снаружи, и мне предоставили такую возможность. Они говорили мне: «Ну, теперь ты можешь добавить что-нибудь на свой вкус, если хочешь, Джон». Фантастическая щедрость, участие и товарищество.