Жозеф Фуше посещает обязательные торжества в Париже как сенатор и навещает императора в Мальмезоне как «добрый советчик», озабоченный благополучием хозяина. Экс-министр не прочь лишний раз продемонстрировать властелину свою «причастность» к тому, что происходит вокруг. Этот намек более чем ясен. Кому бы Бонапарт ни поручил руководство полицией, все равно этот назначенец будет гораздо хуже обо всем осведомлен, нежели не занимающий никаких постов, «скромный» сенатор Фуше, получающий «информацию благодаря тому влиянию, которое он сохранил в отношении полицейских агентов…». Много лет спустя, находясь в изгнании, Наполеон следующим образом оценит этот редкий дар Фуше быть повсюду и обо всем знать: «он, — скажет Бонапарт о Фуше, — всегда забирался своими грязными, мерзкими лапами в любую, подвернувшуюся ему обувь»{434}.
Беседуя с императором, Фуше не рекомендует ему «наказывать» герцога Энгиенского без «неопровержимых доказательств» участия принца в заговоре. В ответ на предостережения «верного» Фуше о том, что Европа вознегодует против Наполеона, если тот без всяких оснований покарает потомка Конде, он слышит лаконичное: «К чему доказательства? Разве он не Бурбон и, к тому же, не самый опасный из них?»{435}.
Когда Фуше узнает, что повелитель не внял его советам и герцог расстрелян во рву Венсенского замка, он произносит историческую фразу: «C’est plus qu’un crime, c’est une faute!» («Это больше чем преступление, это — ошибка!»){436}.
В процессе генерала Моро Фуше, по его словам, сыграл роль двойного благодетеля или, как выразилась г-жа де Шатене, — «умиротворителя»{437}. Помогая опальному генералу он, во-первых, уговорил Моро согласиться на изгнание и тем самым избавил «хозяина» от дальнейших хлопот по делу победителя при Гогенлиндене[62]; во-вторых, благодаря его заступничеству, Наполеон заменил смертный приговор Моро «простым изгнанием»{438}. Трудно сказать, насколько утверждение Фуше соответствует истине. Ни в каких других воспоминаниях, записках, мемуарах нет и намека на участие экс-министра в этом деле[63]. Клари де Ремюза, умный и знающий свидетель описываемых событий, замечает по поводу процесса Моро: «Процесс генерала Моро, который был так неудачно проведен, принес ему (Фуше) большую пользу…»{439}, но ничего не пишет о роли Фуше в деле опального генерала. И все же, какова бы ни была истинная роль Жозефа Фуше в деле герцога Энгиенского или в процессе генерала Моро, бесспорным остается одно — он удержался на плаву, оставаясь, как всегда, в тени, как всегда, в несколько двусмысленном положении, неуловимый, увертливый, ловкий.
Роялистский агент писал из Парижа в Лондон: «О Фуше нет больше и речи…»{440}, полагая, по всей видимости, что его политическая жизнь окончена. Он ошибся, как ошибались многие, пытавшиеся прогнозировать карьеру этого непостижимого человека. Списывать Фуше оказалось рано. 18 июля 1804 г. читатели «Монитёра» прочли в газете, что «сенатор Фуше назначается министром полиции… министерство полиции восстанавливается»{441}. Каковы были причины возвращения Фуше к активной политической деятельности? Зачем императору понадобилось вновь учреждать министерство полиции? Отвечая на эти вопросы на о. Св. Елены, Наполеон говорил: «Я назначил его (Фуше) во второй раз (министром полиции), так как полагал, что он — ничтожество, но ничтожество, знакомое со всем распорядком работы (полиции)»{442}. Жозеф Фуше в своих мемуарах на те же вопросы, разумеется, отвечал иначе: если в области внешней политики со всеми делами справлялся Талейран, писал Фуше, то «во внутреннем управлении отсутствовала важнейшая пружина — общая полиция… которая гарантировала безопасность империи. Наполеон сам обнаружил образовавшуюся пустоту и императорским декретом… восстановил меня в должности шефа полиции…»{443}. Фуше отмечал, что, восстанавливая его в прежней должности, император «наделил его большими полномочиями», нежели те, которыми он обладал до своей отставки{444}. Министерство полиции укрепили, дав Фуше в помощники 4 советников: Реаля, Пеле де ла Лозера, который был доверенным лицом Камбасереса, Мио де Мелито, являвшегося человеком Жозефа Бонапарта, и Дюбуа, которого сам Фуше характеризовал как «старого… скрягу… слепо преданного властям предержащим»{445}. Официально их задача состояла в надзоре за работой префектов и специальных комиссаров, неофициально одной из главных функций помощников была слежка за собственным патроном. Тягаться с ним, однако, было бы не под силу и куда большему числу помощников. «С физиономией кота и столь же хитрый, как кот»{446}, Фуше легко управился с «четверкой», ловко сталкивая непрошеных ассистентов друг с другом, играя на их взаимной вражде и завистливости.
Фуше
Во время своего второго министерства Фуше оставил без изменения систему, созданную им в первый год консулата. На помощников-соглядатаев он возложил нудную, рутинную, совершенно не представлявшую для него интереса работу по министерству. Все советники являлись к нему с докладами в четвертый день каждой декады (т. е. каждую среду) и выслушивали его мнение. Сам же он, как обычно, взял в свои руки высшую полицию. Здесь, правда, под его началом трудился ловкий и проницательный чиновник, бывший семинарист Пьер-Мари Демаре{447}, ведавший отделом, задачей которого была борьба с антиправительственными заговорами и тайными обществами. Родом из Компьена, Демаре получил образование в коллеже Дюплесси. Как и Фуше, он должен был стать священником, но, как и его шеф, не принял сан. В годы революции Демаре был в первых рядах самых ревностных якобинцев, но позже предпочел напрочь забыть о своем «бунтарском прошлом». По свидетельству современников, Демаре отличали такт, обворожительная улыбка и талант задавать коварные вопросы{448}. В качестве помощника Демаре хорошо «дополнял» министра полиции. Не вызывает, однако, сомнений, что секретнейшие дела оставались в ведении самого Фуше. К тому же Демаре, этот своеобразный вице-Фуше, по словам своего шефа, не обладал таким незаменимым для полицейского качеством, как предусмотрительность, — громадный недостаток{449}.
Фуше увеличил число полицейских комиссаров в главных городах империи. Под надзором министра полиции находились жандармерия, все государственные тюрьмы и выдача паспортов. Основу секретных фондов министерства полиции составляла плата, взимаемая за паспорта, и налоги с игорных домов, а также всякого рода сомнительных заведений. Видимо, как раз по поводу последних герцогиня д’Абрантес писала: «Фуше, человек нравственный… велел однажды схватить жительниц Дворца равенства и других мест для того, чтобы заставить их иметь билеты. Он хотел порядка в самом пороке»{450}. Но главное, чего он хотел и чего в конце концов добился, были деньги.
Водворившись в привычном кабинете отеля Жюинье, Фуше проводит политику, провозглашенную им прежде. Полиция, заявляет он, должна не столько заниматься репрессиями, сколько в корне пресекать любую попытку антигосударственной и антиобщественной деятельности. Для этого, как и раньше, первостепенное значение имела разветвленная система полицейского надзора и слежки. «Я, — хвастал Фуше, — возродил старую полицейскую максиму: три человека не должны встретиться и поговорить по душам без того, чтобы министр полиции не узнал об этом на следующее же утро»{451}. При этом, по мнению министра полиции, вся «профилактическая» работа должна быть скрыта от глаз публики. «Полиция, — наставлял Фуше своих подопечных, — является властью регулирующей, она всюду ощущается, но нигде не заметна; внутри государства она занимает место той власти, которая поддерживает во вселенной гармонию небесных тел, и точность действий ее нас поражает, хотя мы не можем разглядеть ее причину»{452}.
