Сийес
Директор Сийес — «крот Революции» — исподволь вел дело к государственному перевороту. Франции нужны «голова и меч», — заявил Сийес{242}. Голова уже имелась в наличии — то была голова самого Сийеса; меч же еще предстояло найти. Услужливый и догадливый министр полиции предложил в качестве кандидата на роль «меча» своего миланского знакомца — генерала Жубера. «… Пора, — сказал он Сийесу, — чтобы эта демократия, лишенная всяких правил и не имеющая определенной цели, уступила бы свое место республиканской аристократии, управлению ученых, которое единственно могло бы утвердиться, упрочиться»{243}. Но французские войска были разбиты Суворовым при Нови (15 августа 1799 г.), а генерал Жубер пал на поле боя. Вакансия вновь стала открытой.
«Государственный корабль, сказал я себе, — вспоминал Фуше, — будет плыть без четкого курса до тех пор, пока не появится лоцман, способный привести его в тихую гавань»{244}.
Ожидаемый «мессия» объявился в Париже 16 октября 1799 г. в лице генерала Бонапарта. Оставив свою победоносно-обреченную армию в Египте и благополучно преодолев опасности морского путешествия, он высадился в бухте Фрежюс 9 октября. Ровно через месяц Директория будет свергнуга, и во Франции утвердится режим Консульства. Однако в момент возвращения Бонапарта никто, конечно, не может предположить, что эта перемена совершится столь стремительно. Заговор довольно широк, и Фуше прекрасно осведомлен о нем. Иначе и быть не могло, так как одной из осведомительниц Фуше являлась очаровательная хозяйка особняка на улице Шантерен, госпожа Жозефина Бонапарт, «никогда не имевшая ни единого экю»{245}. «Я сам передал ей тысячу луидоров в качестве министерского подарка и это более чем что бы то ни было расположило ее в мою пользу, — писал Фуше в мемуарах. — Через нее, — замечает министр, — я получал большую информацию, так как у нее бывал весь Париж…»{246}. Другим, правда, бескорыстным информатором Фуше, был Реаль — участник заговора{247}.
В канун государственного переворота развернулась настоящая «подпольная война между Люксембургом и улицей Шантерен[38]… Мулен ничего не понимал, Гойе всему не доверял. Дюкос[39] воздерживался, Сийес ожидал Бонапарта, Бонапарт ждал Сийеса, а Баррас был настороже, ища, кому продаться, готовый принять первого, кто постучится в его двери…»{248}.
В недели, дни, предшествовавшие 18 брюмера, Фуше держал все нити заговора в своих руках. Недаром впоследствии Наполеон уверял, что он «произвел переворот, не посвятив Фуше в секрет (заговора)», что министр полиции «не знал о 18 брюмера…»{249}. В устах такого человека, как Наполеон, столь упрямое и столь категоричное отрицание причастности Фуше к заговору почти равнялось признанию противного факта. Сам Фуше не без гордости писал о том, что «революция в Сен-Клу (государственный переворот 18 брюмера) провалилась бы», если бы он воспротивился ей; «в моей власти было, — продолжает Фуше, — ввести в заблуждение Сийеса, предупредить Барраса и открыть глаза Гойе и Мулену; мне стоило только поддержать Дюбуа де Крансе (военного министра Директории)… и все было бы кончено»{250}. Из двух свидетельств, безусловно, ближе к истине свидетельство Фуше. Это подтверждается, между прочим, замечаниями современников брюмерианского переворота. Несомненным доказательством причастности Фуше к заговору является строка мемуаров адъютанта Бонапарта, графа Лавалетта: «18 брюмера он (Фуше — А. Е.), — свидетельствует Лавалетт, — пообещал генералу Бонапарту безоговорочно служить ему…»{251}. Пять лет спустя, беседуя с секретарем Наполеона Бурьенном, Фуше припомнил любопытные подробности своего участия в coup d’état, ниспровергшем Директорию: «За несколько времени до 18 брюмера, — сказал он, — я имел с Сийесом и Баррасом совещание, в котором зашла речь о том, чтобы в случае… опасности Директории, призвать обратно Герцога Орлеанского… Баррас… склонялся сам к этому мнению; Сийес ничего не сказал… Я сообщил об этом свидании с Баррасом генералу Бонапарте, при первом разговоре моем с ним после возвращения… из Египта… и ясно увидел, что при дряхлости, в которой находилась Директория, это был именно тот человек, в котором мы имели нужду, и тогда я устроил действия полиции в пользу возведения его в верховный сан государства»{252}. В другом месте своих воспоминаний Бурьенн сообщает о том, что «Реаль, под руководством Фуше, действовал в провинции и, соображаясь с наставлениями своего начальника, искусно устраивал все так, чтобы, не вредя Фуше, погубить тех, от коих министр сей получил свою власть. Не должно было терять времени; Фуше сказал мне еще 14 брюмера: «Скажите вашему генералу, чтобы он поспешил; если он замедлит, то он погиб»{253}. Любопытно, что разговор Фуше, но только с Реньо де Сен-Жан д’Анжели, почти в тех же словах воспроизводит в своих мемуарах Савари{254}. Герцогиня д’Абрантес в своих записках отмечала, вспоминая события брюмера 1799 г.: «В Париже (в дни переворота) казалось все так спокойно; Фуше так умел своими мерами воспрепятствовать распространению слухов, что даже мать и сестра Бонапарте будто нечаянно узнали о случившемся»{255}. «Один из современников, историк Тиссо, уверяет, что военный министр знал о заговоре и предлагал членам Директории арестовать Бонапарта; но они отказались, успокоенные полицейскими донесениями Фуше»{256}.
Таким образом, деятельность министра полиции во время переворота и в дни, предшествовавшие ему, шла по двум направлениям. С одной стороны, он подстегивал заговорщиков, побуждая их к более энергичным действиям, с другой — замалчивал сам факт существования заговора. Фуше явно подыгрывал Бонапарту: «он предал то самое правительство, в котором был министром, и Барраса, своего патрона…», — так предельно кратко и в то же время достаточно точно охарактеризовал позицию, занятую министром в ноябре 1799 г., один современный французский автор{257}.
Рассказывая о событиях, предшествовавших государственному перевороту, почти все писавшие о нем упоминают знаменитый разговор, состоявшийся между Фуше и директором Гойе в день 15 брюмера. В ответ на назойливые расспросы директора о том, что новенького может сообщить ему гражданин министр, Фуше сказал: «Все та же болтовня». И уточнил: «Как всегда, о заговоре». Вслед за тем он заявил, что если бы заговор действительно существовал, то директор увидел бы доказательства этого на площади Революции и на равнине Гренель»{258}.
Пикантность разговора состояла в том, что здесь же, рядом с Гойе, находились почти все руководители заговора во главе с генералом Бонапартом.
В связи с событиями 18 брюмера встает вопрос об отношениях Наполеона и Фуше. Когда и где они встретились впервые, кто их познакомил, при каких обстоятельствах состоялось это знакомство?
Все эти вопросы остаются без ответа. Ни Фуше, ни Наполеон никогда сколько-нибудь подробно не высказывались по этому поводу. Пожалуй, лишь однажды Наполеон вскользь заметил, что у него были какие-то дела с Фуше после 13-го вандемьера{259}. В мемуарах современников нет никаких упоминаний об этом событии. В исторической литературе высказаны разные мысли по вопросу о знакомстве Наполеона и Фуше. Луи Мадлен писал, что оно произошло накануне 18 брюмера{260}. Гюберт Коул утверждал, что Наполеон познакомился с Фуше в Париже, в декабре 1797 года{261}. Видимо, и Мадлен, и Коул были правы по-своему. Вполне возможно, что Фуше находился в толпе, встречавшей на исходе 1797 г. «победителя Италии» и, несомненно, встречался с ним уже в качестве министра полиции после его возвращения из Египта в 1799 г. Своим циничным, проницательным умом, своими «рысьими глазами» (выражение Бурьенна) Фуше распознал в щуплом, смуглолицем генерале будущего повелителя Франции. Он поставил «на Бонапарта», поставил и не прогадал.
