В такой напряженной атмосфере оставаться далее в По было невозможно. 13 июля король и королева выехали в Монтобан, где король должен был председательствовать на собрании гугенотских вождей. Объединенный штаб вынес решение взяться за оружие, если Генрих III попытается заставить гугенотов выполнять Неракское соглашение. Вся терпеливая политика Екатерины Медичи разлетелась вдребезги, и мир, к которому, как казалось, так стремился ее зять, в ближайшем будущем не предвиделся. Совещание закончилось 27 июня, и двор короля Наваррского вернулся в Нерак — дамы на корабле по Гаронне, мужчины верхом.
Рай в Нераке
Началась прекрасная неракская весна, самое счастливое время в их супружеской жизни, полной бурь и невзгод. Особенно для Маргариты. «Все, что я могу сказать о королеве, — писала своей подруге одна из ее фрейлин, — так это то, что она никогда не была так красива и весела». Нерак был восхитительным местом. Красота внутреннего убранства замка, великолепие пейзажа, избранное общество сделали его на время гасконскими Афинами. У подножья замка Генрих д'Альбре разбил сад вдоль Биазы с аллеями из лавров и кипарисов, украшенный кадками с апельсиновыми деревьями и беседками. В середине цветника взвивались серебряные струи знаменитого фонтана «Пупет». Еще сегодня среди цветочных клумб можно полюбоваться купальней, очаровательным восьмиугольником, рядом с которой находился «черепашник», бассейн для разведения черепах. Напротив, на левом берегу, Марго устроила бульвар под названием «Ла Гаренн», где еще и сейчас растут два вяза, согласно преданию, посаженные, дабы увековечить вновь обретенное согласие супругов.
Настоящий приют блаженства, где, как пишет Маргарита, «наш двор был таким прекрасным и вёселым, что мы совсем не завидовали французскому двору. Я и принцесса Наваррская (Екатерина Бурбонская) имели большую свиту из придворных дам и фрейлин, а мой муж, король, — из блестящих сеньоров и дворян, ничем не уступающие в учтивости и элегантности самым изысканным кавалерам французского двора. Их не в чем было упрекнуть, кроме того, что они гугеноты. Но при дворе об этом никто не упоминал: король, мой муж, ходил с сестрой на проповедь, а я со своей свитой — на мессу. После службы мы встречались, и шли гулять в парк… Остальное время проходило во всевозможных развлечениях, бал был обычно после обеда или вечером».
Красавица Маргарита всегда была царицей балов и увеселений. Генрих осыпал ее дорогими подарками. Он преподнес жене ожерелье из 1200 жемчужин, кольца с бриллиантами, веера, надушенные перчатки, благовония, ароматические свечи, роскошные ткани. В замке собирались образованнейшие люди Беарна, первым среди которых был Мишель Монтень. Маргарита познакомилась с ним при французском дворе, но только зимой 1579–1580 гг. он стал ее постоянным гостем и сотрапезником. Генрих уже давно оценил его выдающиеся таланты и 30 ноября 1577 г. сделал его своим придворным. Монтень не верил «нововведениям» в области религии, которые считал вредными для общественного порядка. Был он по природе миролюбив и одобрял действия Беарнца. Он восхищался умом молодого короля и обсуждал с ним всевозможные темы: человеческие страсти, пределы разума, отношение к вере. Постепенно они перешли к проблеме существования Бога и изучению аргументов «атеистов», к естественной теологии, которая восходила скорее к Платону и Лукрецию, чем к Фоме Аквинату. Каталонский врач и теолог XVI века Раймонд Сабундский написал на эти животрепещущие темы трактат, который Монтень перевел в 1569 г.
Он обсуждал его с королевой и, возможно, после этих бесед написал свою знаменитую «Апологию Раймонда Сабундского», самую длинную главу в его «Опытах», над которыми он работал этой зимой.
В первый период неракской весны Генрих дал себя приручить: Геракл с прялкой у ног Омфалы. В угоду жене он превратился в молодого щеголя, носил шелковые камзолы, бархатные штаны, сорочки из голландского полотна, шелковые чулки, расшитые золотом и серебром плащи, совсем как надушенные придворные франты Генриха III. Он носил бархатные шляпы с плюмажем, закупал золотой порошок, чтобы сделать свои зубы блестящими, а улыбку неотразимой. В его счетах числятся «губка для мытья головы короля», зонтик от солнца из зеленой тафты, дорогие домашние туфли… Но все эти наряды и аксессуары были предназначены не только для жены. После мадмуазель де Ребур, которую он без сожалений оставил в По, в Монтобане он ухаживал за дочерью адвоката, а в Нераке начал новый роман с четырнадцатилетней фрейлиной своей жены Франсуазой де Монморанси-Фоссе, которую все звали прекрасной Фоссезой. Маргарита не осталась в долгу. Она влюбилась в красавца Тюренна, но роман их длился недолго.
Протестанты с неодобрением смотрели на пышность и фривольные нравы наваррского двора. Агриппа д'Обинье писал: «Удовольствия привлекли туда пороки, как зной привлекает змей. Королева Наваррская сняла ржавчину с умов и покрыла ею оружие». Намек ясен: Маргарита с помощью своих волшебных чар усыпила воинов.
Война влюбленных
С тех пор на молодую королеву несправедливо возлагали ответственность за новый конфликт, который назвали «войной влюбленных». Но это говорит о полном непонимании политической обстановки на Юго-Западе. Согласно некоторым историкам, Маргарита довела до сведения мужа через Фосезу, что Генрих III проведал об их супружеских проделках и публично насмехался над своим слишком снисходительным зятем. Но Генрих и без того прекрасно знал о похождениях своей жены и давно уже смотрел на них сквозь пальцы, тем более что и сам он был далеко не безгрешен. Хуже другое: миротворческие усилия Екатерины Медичи оказались напрасными. Никто ни в том ни в другом лагере и не думал возвращать завоеванные города. Что касается Генриха, то он никогда бы не согласился на требования Бирона. К тому же захват городов продолжался. В ноябре король Наваррский выехал в Мазер на очередное совещание протестантских вождей, которое обсуждало меры против нарушения католиками договоренностей.
Военные действия возобновились осенью 1579 г. по инициативе Конде. Яблоком раздора давно уже была Пикардия. Бурбоны, у которых там были владения, рассматривали ее как семейную собственность. Но пикардийцы были ревностными католиками, и именно для того, чтобы помещать принцу Конде войти в Перонну, была создана первая «Католическая Лига». Генрих III, желая возместить убытки своему зятю, отдал ему Сен-Жан-д'Анжели, но Пикардия, наместником которой был Беарнец, продолжала привлекать его взоры, как и взоры всех воинствующих гугенотов. Оттуда можно было поддерживать военные операции против испанцев, а также при необходимости остановить вражеское вторжение. Поэтому Конде тайно покинул Сентонж и 29 ноября взял крепость Ла Фер. Чтобы вернуть город, Генрих III послал войска под командованием маршала Матиньона.
Военные операции велись также и на юге Франции. В конце декабря 1571 г. гугенотский капитан Мерль захватил Манд. Генрих Наваррский сообщил королю Франции, что он к этому непричастен, но весной необходимость в осторожности отпала. 3 марта, в тот же день, когда католики захватили Сорез, в Нерак прибыл Филипп Строцци, генерал-лейтенант королевской пехоты, с поручением напомнить Беарнцу, что гугеноты должны вернуть укрепленные города, поскольку уже прошел назначенный срок в шесть месяцев. Это стало сигналом боевой тревоги. Все дворяне отбыли в означенные города, чтобы принять там командование гарнизонами. Нужно было действовать незамедлительно, так как маршал Бирон готовил наступление.
Генрих ответил Строцци уклончиво: что касается его лично, он бы с радостью удовлетворил требования короля, но его окружение не позволит ему это сделать. Такой ответ ввел в заблуждение историков, возложивших ответственность за войну на Маргариту. Генрих, по всей видимости, хотел этой войны, невзирая на свой показной пацифизм и несмотря на просьбу Конде не вмешиваться. Что до остального, то к решительным действиям его побуждала не защита протестантского дела, а личная причина, которую он не скрывает в письме к своему дяде, герцогу Монпансье. Его удручала самостоятельная власть Бирона в Гиени и особенно в его наследственных владениях Перигоре и Лимузене, что наносило ущерб его авторитету наместника. С другой стороны, ему как вождю протестантов Юго-Запада не хотелось допускать разговоров о том, что он зависит от французского двора и что рано или поздно ему придется отдать эти крепости. 10 апреля в письме к жене он сообщает, что вступит в войну, чтобы защитить свою честь. Речь действительно шла о его добром имени. В манифесте «К дворянству» от 15 апреля он объясняет свои намерения и выражает сожаление, что снова вынужден взяться за оружие. Это необходимо для противодействия католикам, которые нарушили условия эдикта.
