Но победа в Греко-персидских войнах привела греков не только к осознанию своей национальной исключительности. Среди самих греков был выделен один народ, проявивший беспрецедентную отвагу в борьбе с персами. Этим народом были спартанцы. Их царь Леонид вместе со своим небольшим отрядом, защищая горный проход через Фермопилы, вступил в сражение с огромной персидской армией, прекрасно сознавая, что ни у кого из его воинов нет ни единого шанса остаться в живых. Подвиг царя Леонида и его отряда произвел огромное впечатление как на современников, так и на потомков. На этом примере воспитывались многие поколения греков. В глазах всей Эллады спартанцы стали восприниматься как особый народ, наделенный уникальными свойствами.

Репутация Спарты как самого удивительного и загадочного государства привела к появлению обширной литературы, посвященной спартанской тематике. Хотя сами спартанцы не занимались изящной словесностью, за пределами Спарты нашлось немало так называемых лаконофилов (поклонников Спарты), которые в своих произведениях выступали апологетами этого государства.

Так, первое дошедшее до нас произведение, специально посвященное Спарте, принадлежит Ксенофонту, писателю, чья судьба была теснейшим образом связана с этим государством. В трактате «Лакедемонская полития» Ксенофонт подробно описывает удивительную для прочих греков систему спартанского воспитания, благодаря которой в спартиатах успешно культивировалась такая важная, с точки зрения Ксенофонта, черта, как «гражданская добродетель» (Xen. Lac. pol. 10, 7).

Но и до Ксенофонта были писатели и поэты, которые хотя и не посвящали Спарте отдельных произведений, однако выделяли спартанцев из общей массы греков. Среди них главное место занимает Геродот. Именно он первым в своей «Истории» рассказал о подвиге царя Леонида и дал высочайшую оценку вкладу спартанцев в общую победу греков над персами. Прежде чем процитировать одно из самых ярких высказываний Геродота о Спарте, напомним, в каком контексте у «отца истории» прозвучала эта ставшая хрестоматийной оценка.

Во время похода персов на Грецию (480 г.) в ставке царя Ксеркса находился бывший спартанский царь Демарат, выступавший его советником по греческим делам. Ксеркс, уже находясь во Фракии, производит смотр своей огромной армии и гигантского флота. Не сомневаясь в своей победе, он тем не менее задает Демарату риторический вопрос, верит ли тот, что греки способны оказать ему сопротивление. Демарат в свою очередь спрашивает, хочет ли царь услышать правду.

Получив утвердительный ответ, он говорит: «Я воздаю, конечно, хвалу всем эллинам, живущим в дорийских областях. Однако то, что я хочу теперь тебе поведать, относится не ко всем им, но только к лакедемонянам. Прежде всего они никогда не примут твоих условий, которые несут Элладе рабство. Затем они будут сражаться с тобой, даже если все прочие эллины перейдут на твою сторону. Что же до их численности, то не спрашивай, сколько у них боеспособных воинов. Ведь если их выйдет в поход только тысяча или около того, то все равно они будут сражаться!» (VII, 102).

Не случайно Геродот вкладывает эти слова в уста именно Демарата. Тем самым он убеждает своих читателей в их бесспорной объективности. Ведь апологию своим бывшим согражданам произносит смертельно обиженный на спартанские власти человек, незаконно лишенный царской власти и вынужденный уйти в изгнание. Этой краткой репликой Демарат как бы предвосхищает грядущее событие — сражение у Фермопил и подвиг царя Леонида.

Сам Леонид и триста его воинов во многом благодаря рассказу Геродота становятся знаковыми фигурами. Они повели себя так, как предписывали спартанские установления. Своим поведением при Фермопилах спартанцы доказали замечательную эффективность законов Ликурга. Созданная еще в эпоху ранней архаики (начало VIII в.) уникальная общественнополитическая система, превратившая всех граждан в воинов, а Спарту — в военный лагерь, тут полностью оправдала себя. Как замечает Арнольд Тойнби, «Ликургова система во всех своих проявлениях была направлена только к одной цели; и эта цель была Спартой достигнута. При Ликурговой системе спартанская тяжелая пехота была лучшей пехотой эллинского мира… Почти два столетия эллинский мир боялся встречи с лакедемонской армией в открытом сражении. Тренированность и моральный дух лакедемонян были неподражаемы…»^[86].

Прежде чем перейти к рассмотрению сражения при Фермопилах, напомним основные события Греко-персидских войн.

К концу VI в. определились непримиримые противоречия между динамично развивающейся и стремящейся к безудержной экспансии Персидской империей и миром греческих полисов. Персия стремилась стать единственной сверхдержавой, и никакой многополярный или даже биполярный политический мир ее не устраивал. Казалось, ее претензии на мировое лидерство были вполне обоснованны. За очень короткий исторический срок — с момента образования Персидского царства в середине VI в. и до 30–20-х гг. того же века — Персия превратилась в самое могущественное государство как в экономическом, так и в политическом отношениях. В ее состав вошли огромные территории, включавшие в себя Вавилон, Лидию, Египет… После покорения Лидии частью Персидской империи стали и греческие города на побережье Малой Азии.

Прелюдией к военному противостоянию Персии и Эллады стало антиперсидское выступление греков Малой Азии, начавшееся в 500 г. и получившее название Ионийского восстания. Попытки восставших получить помощь от своих сородичей в Балканской Греции оказались почти безрезультатными. Спарта, бывшая в тот момент самым сильным в военном отношении греческим государством и главой Пелопоннесского союза, наотрез отказалась участвовать в этой опасной, с ее точки зрения, авантюре. На призыв Милета, ставшего центром восстания, откликнулись только Афины и Эретрия, заинтересованные в торговле с Востоком и связанные тесными узами с ионийскими городами. Но посланные ими корабли — соответственно 20 и 5 — не могли радикально переломить ситуации. В 494 г. восстание было подавлено. Больше всех пострадал центр восстания Милет. Город был полностью разграблен, а его жители частью перебиты, частью переселены на Восток. Больше Милет в своем прежнем виде никогда не возродится.

В дальнейшем Спарту не раз обвиняли и в отсутствии патриотизма, и в предательстве дела восточных эллинов. Но суд потомков вряд ли был справедливым. Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. Позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной, ибо их двадцать кораблей, посланные в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По этому поводу Геродот заявляет: «А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров» (V, 97).

Персы после подавления Ионийского восстания уже были готовы начать экспансию на Запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что обособленность отдельных полисов создает чрезвычайно удобные условия для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения.

Вскоре после подавления Ионийского восстания — в 492 г. — была организована первая военная экспедиция уже против материковой Греции. Но судьба оказалась на стороне греков. Персидский флот, огибая мыс Афон, попал в сильную бурю и понес такой урон, что Мардоний, племянник и зять царя Дария I (годы его правления 522–486), стоявший во главе экспедиции, счел за благо вернуться в Азию (Her. VI, 44). Греки, таким образом, получили передышку в два года. За эти два года определилась возможная расстановка сил. Далеко не все греческие полисы были готовы дать отпор персам. Настроения во многих городах, расположенных в Северной и Средней Греции, а также на островах были пораженческими. Судьба Милета и бесспорная мощь восточного соседа были самыми вескими аргументами в пользу отказа от какого-либо сопротивления. Даже Дельфы, самый авторитетный и уважаемый религиозный центр в Элладе, проявляли сдержанность и не спешили возглавить греческое сопротивление. Только Афины и Спарта открыто продемонстрировали свою решимость сражаться с персами, причем сделали это таким образом, что полностью отрезали себе путь к отступлению. В обоих городах казнили послов Дария, прибывших с требованием «дать землю и воду царю», то есть признать верховную власть Персии (Her. VII, 133).