Мы в Крым переехали, она в Москве доучиваться осталась. Потом уехала с мужем в Сибирь, в Ангарск. Потом меня посадили. Они с мужем обосновались в Заполярье, в городе Заполярный, там платили хорошо, и не столько приезжали в Крым, на отдых, сколько мама моя ездила к ним, помогала Галю воспитывать, мою старшую племянницу, а потом и Лену — младшую. Виделись мы не часто, не каждый год.

Я любил, когда они в Москву в командировку с Виктором, мужем, приезжали. Я жил голодно, впроголодь, а они меня в ресторан водили. Правда, и тут они вели себя как хозяева. Я предлагал им сходить в «Баку», поесть бастурмы или по-карски, суп пити. Или в «Узбекистан» плов поесть, лагман или монпар. Они рассматривали меню и заказывали осетрину по-польски. Я им говорю:

— По-польски, это лучше, может быть, в «Варшаву» идти, а здесь в «Баку» — лучшие шашлыки.

Был такой ресторанчик «Варшава» на Октябрьской, с хорошими лангетами и бифштексами с яйцом. А они:

— Нам хочется осетрины.

Витя, Нелин муж, вообще меня не любил. Не то чтобы ненавидел, но не любил, как бы несколько презирал как нахлебника за бесполезность и гуманитарность. Еще и сидел. Ясное дело, я его тоже не слишком жаловал. Светлана говорила, что он и ее тоже не очень уважает. Он не злой был человек, хороший в деле и даже с чувством юмора. Неля несколько раз мне приводила такое наблюдение. Был у них на курсе круглый отличник, умница и грамотей. Ничего из него не вышло на производстве, остался в какой-то хлипкой конторе мелким клерком.

— Я, — говорила Неля, — была как бы в середине. Отличницей не была, но и никогда не заваливала. И стала рядовой начальницей средней руки. С работой справляюсь, получаю хорошо, но, как и в институте, — не звезда. А Витька был из самых последних, жидко троечных, учился плохо, почти хуже всех — стал большим начальником, уважаемым человеком, орденоносцем (не слишком убедительный пример к моей теме «О вреде образования»).

Неля ко мне относилась хорошо, как добрая старшая сестра, она и вправду была самой доброй и мягкой из всей моей семьи. Первый наш разговор произошел в 55 году. Она приехала в Симферополь рожать свою первую дочку, мою племянницу Галю. И как-то сказала мне:

— Я, конечно, умру во время родов, поэтому запомни и сделай, как я скажу.

Не обратил внимания, не вдумался, не запомнил. Сердце не дрогнуло. Неля была и выглядела здоровой, крепкой девушкой, с чего бы это ей помирать.

Отец у меня был светлый, почти белый, с некоторой белесой рыжизной-желтизной. Мама жгучая брюнетка. А мы, дети, в наборе. Светлана светлая, почти как отец. Не скажу, что блондинка, но светло-соломенного колера. Я — средней темноты шатен, нынче почти полностью седой, а Неля — темная шатенка, цвет ее волос ближе всех к материному. Она и статью пошла в мать: крупноватая, предрасположенная к приятной дамской полноте. Мы со Светланой — мелкие в отца.

Когда я женился, Неля улучила минуту и спросила меня:

— Ты уже взрослый. Скажи мне, бывают ли на свете мужчины, которые в день могут более, чем один раз?

Я мысленно поставил крестик, в смысле нолик, своему зятю и запел:

— Да ты что, да я…

И пошли в ход цифры, включая двухзначные. А умноженные на дни недели, так и трехзначные.

После этого мы с Нелей еще несколько раз говорили на эти темы. Я показывал ей порнографию. Сами картинки не изумляли ее, я думаю, мысленно она это себе многократно представляла. Что действительно поражало ее, это полная атрофия стыдливости, что девки согласились это показывать, фотографироваться с этим позором во рту.

Узнаю себя самого.

Галя была в восьмом классе, пришла из школы и прямо с порога:

— Мама, я ненавижу евреев.

Неля, как ее папа и мама, решила уберечь дитятко от серьезных и драматичных вопросов, никогда не говорила дочкам о том, что за люди евреи и какое лично мы имеем к ним отношение.

— Галя! Ты вот говоришь, что ненавидишь евреев, а ты хоть знаешь одного из них? Знаешь ли ты, что я, твоя мама, — еврейка, что твоя любимая бабушка — еврейка, что твой любимый дядя (тогда я был еще любимым дядей) — еврей?

Крушение мироздания.

Наша мама никогда не работала. Сначала очень скромно, очень экономно жила на деньги, оставшиеся после отца, а их осталось очень много. Я как-то сказал Неле:

— Я видел сберкнижку матери, там семнадцать тысяч…

В смысле о-го-го! Неля посмотрела на меня со снисхождением:

— Ты что… Семнадцать? Гораздо больше.

Задним числом я понимаю, что отец с матерью очень экономили. Вроде бы, ни в чем себе не отказывали, ели хорошо, но ничего специального, дорогого себе не покупали. У мамы не было или почти не было золота, вообще никаких побрякушек.

У меня никогда в жизни не было велосипеда, я так и не научился кататься, и поэтому у моих детей всегда велосипедов было по два на душу. И радиоприемника у меня не было. И фотоаппарата. Поэтому, став доцентом, я накупил их несколько.

Может быть, они предвидели такой конец, предполагали, готовились…

Маме предлагали работу. Особенно мне понравилось, когда ей предложили место капельдинера в нашем театре. Близко, два квартала, в центре города. Работа легкая, правда и зарплата мизерная. И главное — при культуре. Театр. Мне кажется и до сих пор, что, пойди мама на эту работу, она бы и утешилась быстрее и прожила бы, может быть, дольше.

Так вот, когда деньги, оставшиеся после отца, кончились, именно Неля кормила ее до конца своей жизни. А когда Неля умерла, мама стала получать пенсию по утрате кормильца.

Как-то мы с Нелей беседовали, и я критикнул маму.

— Знаешь, Валера, мне тоже не все в нашей маме нравится, но критиковать ее я не могу позволить даже тебе.

(Вспоминаю такой эпизод: приходит какая-то тетка и начинает сильно ругать мою маму. Я сижу в другой комнате, чем-то занимаюсь, но тут… Маму ругают. Видимо, за дело. Мама практически не оправдывается, не защищается, а та и снова, и опять. Понять не могу, не все слышно и как-то бессвязно — язык длинный, сказала кому-то чего не следовало. Это общееврейская черта. И один круг, и другой, и следующий. Вроде, все, помолчат и заново.

Те же аргументы, те же факты, ничего нового, только позорит и позорит.

Наконец я встал:

— Слушайте, тетка. Я вас не знаю и знать не хочу, не знаю, как вас зовут, и, надеюсь, не придется. Моя мама, видимо, допустила какую-то ошибку, с кем не бывает, вот и Господь Бог ошибался. Вы приходите в наш дом, в мамин дом и позорите ее при мне, ее сыне. А у моей мамы жизнь и без вашей брехни выдалась тяжелая, несладкая. Идите-ка вы отсюда, и побыстрее, и чтобы я больше не только в нашем доме, во дворе вас не видел.

Бабка стремительно ушла. На меня и так пальцем показывали — мол, уголовник, в тюрьме сидел.

Мама все же ее проводила. Вернулась.

— Ты стал взрослым. Защитник.

Когда отца арестовали, маме было еще только сорок два года. Мужа арестовали и расстреляли. Квартира сгорела. Сына арестовали. Она все еще неплохо выглядела. К маме сватался длинный носатый еврей, кажется Аркаша.

Я ей говорю:

— Женись, хватит тебе бедовать.

А она:

— Ты что, сынок! После отца такой длинный и такой бестолковый.

Не все моя мама делала правильно, но и жизнь ей перепала — не позавидуешь.)

Эпизодов, реальных встреч, разговоров было мало, нечего вспомнить. Но осталось общее отношение, чувство. Неля была деловая, добрая, понятливая, чуткая сестра.

Она умела слушать — это редко и соглашаться, а это еще реже. Ее шутки и остроты не были заряжены язвительностью, скорее, обобщением ситуации. Неля не была кичливой, наоборот — самокритичной. Говорила она не торопясь, доходчиво, с частыми повторами.

— Неля, не надо так часто повторять, я понимаю с первого раза.

— Привычка. Мне приходится работать с людьми, которым необходимо повторять два раза, чтобы они сделали правильно, а лучше три раза. Чтобы поняли.

Мне кажется, что нас, всю нашу семью как-то характеризует то, что ни один из нас не был на свадьбе другого. И мама наша не была ни на одной из трех свадеб своих детей. Отнюдь не горжусь этим.