Да! Это большая правда.

Но ведь литература, вообще искусство, не наука — правда, истина не есть их главная цель. Важнее дать некий эмоциональный импульс, увлечь, зажечь читателя, пробудить в нем какие-то чувства, мысли.

Если целился в точность, любое малейшее отклонение от нее — ошибка, промах. Однако самый большой успех, достигаемый в литературе, вовсе не это, не новая истина, хотя и это неплохо, главное — оторопь, дрожь по коже, слезы на глазах, эмоциональный шок, взволнованность, потрясение.

И для достижения этого нужны иные средства.

Нужно именно не попадание в самый центр, а промах.

Когда читатель уже видит, куда летит стрела твоего повествования, ждет ее там, а ты в самый последний момент осознанно изменяешь траекторию, посылаешь ее чуть-чуть мимо. Иногда даже за пределы десятки. Недоумение. Изумление! Восторг!!!

В девятку, зато врезается в память на всю жизнь.

Я эту мысль, после того как к ней пришел, у кого-то маститого еще читал, у кого-то, не могу вспомнить, но обиделся, огорчился. Не люблю, когда открытые мной истины до меня открыл кто-то другой. Ревную.

По-моему, у этого классика мысль моя звучала так: в литературе неточная точность — большой ее грех. Но зато точная неточность — трудно достижимая вершина литературного мастерства.

В гораздо более простой, но зато гениальной форме это есть и у Верлена:

Всех лучше песни, где немножко

И точность, точно под хмельком.

Однако не забыть бы, Малинин при свидетелях похвалил меня!

Я очень люблю похвалы. Скучаю по ним.

Нет, не лесть. Грубая лесть, а я ее наслушался, просто оскорбительна, не хочется больше видеть обидчика. Даже тонкая лесть заставляет меня пойти помыть руки. Нет, не лесть — заслуженные похвалы. Коллекционирую комплименты. У Булата Окуджавы есть слова:

Давайте говорить друг другу комплименты,

Ведь это все любви счастливые моменты!

Для меня так это не любви счастливые моменты, а простые, но необходимые витамины души. Нет похвал — авитаминоз души, упадок ее сил. У души выпадают зубы, она перестает улыбаться и радоваться.

Похвале Малинина я был рад, но писать не начал.

Жаль, что первая и последняя фразы этой главки противоречат друг другу…

Кафар

Вовсе не жаль. Писать я начал вскоре. Было так.

Я рассказывал ребятам, как придумал слово «кафар». Я уже упоминал этот факт. В том числе и то, что не сам придумал его, а вычитал у писателя Финка в интересной книжке «Иностранный легион».

Я просто предложил использовать это слово для обозначения тюремной, лагерной тоски, тоски заключенного.

И, пока я был в лагере, некоторые мои друзья это слово использовали, к моей радости.

У Игоря Губермана это явление названо «гон». А он сидел много позже. Правда, в бытовом лагере.

Говорить о чувстве напрямую, пытаться переложить ее, эмоцию, на язык слов — занятие занимательное, но труднореализуемое. С некоторым надрывом можно сказать, что вся мировая лирика — это и есть словесная проекция любви. Для меня кафар, то, что я называю этим словом, — самое сильное чувство, которое я в жизни пережил. Неоднократно.

У Губермана это чувство только обозначается, называется, описывается внешне, что происходит с зэком, у которого начался гон, без попыток словесного отождествления.

Что я сейчас делаю?

Расстилаю соломку, заранее извиняюсь за неудачу…

Когда я впервые рассказал своим постоянным слушателям про кафар, Малинин (а может, я запамятовал и на этот раз это был Владик) остановился (я даже помню место в городе Симферополе, где это событие произошло) и несколько пафосно сказал:

— Знаешь, Валерий (да, это был Владик! Именно он называл меня по имени, Паша — по фамилии), это стихи! Прямо в этом виде это уже стихи. Прекрасные стихи. Белые, без рифмы, но это, безусловно, поэзия. Ничего не меняй. Только запиши.

И я записал.

После этого я сто раз стих менял, даже один раз зарифмовал, два раза уже опубликовал. Любители легко заметят разницу между ранее опубликованным и тем, что я сейчас приведу. Долгое время для моих крымских друзей этот стих был опознавательным знаком меня, моим идентификатором. Меня принуждали читать этот стих перед слушателями во время коллективных публичных читок.

Я давно уже разлюбил «Кафар», но для правды повествования я просто вынужден его привести.

Итак:

Кафар

Кафар — тюремная тоска.

Гимн безнадежности.

Я — человек!

Не безымянный, не безликий — я человек!

Не пустота, не ничего. Не нечто.

Тем более не меньше, чем ничто.

Иль все же меньше?

Возьму любовь…

Нет, незачем… и ничего не стоит. Бессильна.

Вот ненависть… что действенней любви.

Опять ничто.

Бессилен. Я — человек.

Я — человек? Творец?

Я здесь — ау, за дверью.

Вот запою.

Не как Шаляпин, как Карузо, нет, не то…

Я запою как Бог! Поющий Бог.

И лучше Бога.

Пусто. Никто и не услышит.

Заперт, замурован.

Я. Человек. Творец.

Творю…

Но ничего вовне, ни эха за пределы этих стен.

Затворник я, а правильней — задверник.

Бессилен.

Бес — силен.

Чего нельзя сказать про эту дверь.

Вот ведь — дверь…

Срубили, обтесали, подогнали

и заперли, меня похоронили.

Тот, кто срубил, — трудился хорошо,

а сделав дело, пошел к себе.

Домой.

Не оглянулся.

Зачем ему с той стороны двери?

А может быть, он умер.

Так в жизни, не подумав, как мне здесь будет.

Вот я здесь.

Замкнулось дверью для меня пространство.

Да впрямь ли — человек? Тварь… ец.

Вот сделаю…

Чего никто не может.

Вот рас-с-с-стекусь на миллион молекул.

По полу, стенам, потолку… Везде.

Могу!

Но ни одна вовне, за дверь не просочится.

Со стен стекусь и, вновь собравшись,

встану человеком. Фокус.

Кто увидит?

Тогда, как человек, я встану на колени

И буду так молиться, как это только я могу.