Федоров во всех компаниях был самым богатым. Устойчивый, неплохой заработок. И его старались «доить». Как бы компания скидывается у кого сколько копеек в кармане, чтобы бутылку на всех купить, а вторую с Федорова. Он об этом знал и был прижимист. Не то чтобы был жлобом, был расчетливо щедр, просто не всегда «доился».
Сам он стихов не писал, картин не рисовал, но явственно тяготел к богеме, и среди его друзей, а у него их были сотни, превалировали профессиональные художники, поэты и даже, позже выяснилось, музыканты.
Как-то я зашел к нему, а у него парень, на вид ровесник, после лагеря мне все люди, которые не более чем на пять лет были старше меня, казались ровесниками. Юра представил его художником, и мы тут же сцепились. Спор вели вокруг Матисса. Это тоже не легко объяснить. Я, может быть, саму эту фамилию только недавно узнал, из книги Эренбурга «Люди, годы, жизнь», из которой я узнал о сотнях людей.
У нас тогда ничего иностранного не признавали, публично шельмовали. Гнусная борьба с низкопоклонством. От нее осталось выражение: «Россия — родина слонов». К тому же формализм. КПСС, партия без эстетического вкуса и чувства юмора, относительно хорошо себя чувствовала, только если нарисованная земля была черной, трава зеленая, знамена красными.
У того же Эренбурга есть эпизод, где Пикассо спрашивает у советского художника, как у нас называются краски. Оказалось, так же. А Пикассо думал, что: «для лица», «для мундира». Посмотрите полотна Лактионова, согласитесь с Пикассо. Хотя, может, и не согласитесь.
Где-то я Матисса несколько картинок уже видел. Не помню, был ли он к тому времени в Пушкинском музее выставлен, может там. И мне Матисс категорически не понравился.
Мне не стыдно. Мои дети уже к трем годам и Матисса с Модильяни, и Вламинка и Дали с Босхом отчетливо различали, но сам-то я интеллигент в минус первом поколении, кое-какие имена к двадцати пяти узнавал, а другие и до сих пор не знаю.
Важно то, что спорили мы по-разному. Я орал и набрасывался, отвергал с порога, обобщал, обзывал, смешивал с дерьмом. Естественно, в споре выглядел получше, предпочтительней и легко побеждал.
Оппонент мой, я сразу за ненадобностью имя его из головы выбросил, был тих, вежлив, матерных слов не произносил, робко вставлял свои замечания, возражения в лавину моих слов.
Конечно, я победил, разгромил, растоптал и съел, после часа моего крика он вежливо за руку попрощался, сказал, что рад знакомству, и ушел. Все это время Федоров не работал, смотрел на нас с видимым удовольствием.
— Ты знаешь, кто это?
— Да я… да он… да мне… — еще не успел остыть я.
— Внук архиепископа Луки (Войно-Ясинецкого), допущен до личной беседы, один час каждую неделю.
Имени я не запомнил, но очень этому парню, внуку, благодарен. Именно после этой победы над ним и вследствие ее я научился хоть кое-что в живописи понимать. В следующий раз я приехал в Москву, специально пошел в Музей изобразительных искусств, в зал Матисса, сел там, дал себе слово не уходить из зала, пока не пойму. Понял. Поделюсь. Не уверен, что кому-нибудь поможет, но вдруг.
Вот центральная мысль:
— Может, мне не нравится не потому, что это плохо, а потому, что я сам чего-то не понимаю.
Может, он так рисует не потому, что не может хорошо рисовать, он умеет как угодно, а потому, что он хочет, задумал так нарисовать. Значит, есть такие люди, которые понимают, а я, тупой, неуч, не осилю. Да быть такого не может! Я не Холмс, но должен, обязан разгадать загадку, почему он так это нарисовал, что он этим сказать хотел.
Ну и так далее. Часа полтора сидел. И понял. Потом из зала в зал разгадывал, заставлял себя, мучился, потом все реже, пока не почувствовал, что плохо ли, хорошо ли, но я без давления понимаю живопись и могу о ней судить.
Тут я сделаю перерыв в рассказе о Федорове, очень захотелось о религии.
Трудности постижения религии
Может, мне надо было на попа учиться, очень люблю о Боге думать. Лучше сказать — мечтать о Боге. Позитивных-то знаний откровенно мало, не на что опереться, не у кого спросить. Я много раз ходил в церкви, слушал проповеди. Я ведь сам лектор, могу оценить. Не знаю, как сейчас, но тогда это было исключительно слабо. Ниже всякой критики. Рассчитано на глубоких старушек, которые верить-то верят, а никакие знания им не нужны, даже и вредны.
Искусственный, веками взращенный примитивизм.
Вроде, сидит на облачке, свесив ножки, боженька (я специально с маленькой буквы написал) и горюет, слезки льет: Гагарин пролетал, небо издырявил, а он нитки не может найти по старости небушко залатать. (Думаете, шучу? Глумлюсь. Сразу после полета Гагарина центральные газеты публиковали письма стареньких людей, от веры отрекающихся. Негде стало жить, пребывать боженьке, в которого они всю жизнь верили. Господь их прости!) Или про то, как в раю расчудесно, ангелы порхают, конфетки раздают и на арфах играют, а боженька на все это с умилением смотрит, радуется.
Причем мне казалось, что и сами попы-проповедники именно на таком уровне все и понимают. Я так думаю, что и те вопросы, что лично меня мучат, для какого-то доки покажутся детскими и наивными, ну да мне не с чем сравнивать.
Вот, например, Христос. Пропущу общие комплименты. Потрясающий образ Мессии подвиг меня на диссертационного уровня размышление о разнице между Мессией и Пророком. Социальной и психологической разнице. Интересно, но пропущу.
Не стану спорить с христианами о триединстве — это пропасть как бы не пропасть, но вот молитва Христа в Гефсиманском:
— Отче мой! (Прости меня, Господи, за мои грешные комментарии, но не к себе же самому Он, Христос, обращался. К другому, к Отцу.) Если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем, не как я хочу, но как Ты. (В стране навязанного партией приказного оптимизма пели: «У нас ничего невозможного нет». Невозможно поверить, что у Творца Вселенной возможностей меньше, чем у КПСС. Задача другая. Дело не в возможности. Христос должен был быть распят, чтобы Миссия его была выполнена. Кто бы о Нем узнал, останься он жив? Такова судьба Мессий! В отличие от Пророков.)
«Впрочем, не как я хочу, но как Ты».
Опустим слово «впрочем», снижающее драму. «Впрочем» — это как бы о чем-то не первостепенном, не слишком серьезном, прочем. Ну да, в историческом аспекте мучительная смерть на кресте ничего не стоит в сравнении с зарождением новой всемирной, общечеловеческой религии? Главное — это различение я и Ты, их ясное противоположение. Причем так и в самом тексте Библии: «я» с маленькой буквы. Хотя я — это Христос. Два разных существа. Я и Ты. Ты главней, чем я. Разные. Воли разные, желания разные, цели разные — какое тут может быть триединство? Очень меня это мучит.
Или сцена — Крещение Спасителя. Так много полотен об этом, фильмов.
Богу, Богу-то зачем креститься? Он и без того и без всего Бог.
Еще сильней сцена искушения (Лука, 4:3-13):
«И сказал Ему диавол: Если Ты Сын Божий (что, прошу прощения, значит это «если»? Кто лучше диавола знает, как на самом деле?)…
…И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми семи царствами и славу их, ибо она предана мне (кем? Кем дана ему, диаволу, эта слава? Никем другим не может быть, только самим Богом. Жутко подумать. Невозможно понять), и я кому хочу (тебе хочу, тебе опять, сын Божий. Я — богобоязненный человек, но трудно читать без смеха. Бог диаволу что-то дает — уже само по себе, а тот опять триединому Богу же), даю ее».
Трудно понять, постичь.
Но более всего, книга Иова. Будь моя воля, эту книгу в первую очередь я бы назвал апокрифом. Ибо непостижимо сие.
«И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа (кто, да кто? Нельзя ли по именам! Честное слово, в душе своей сомневаюсь, кого можно назвать сыном Господа. Христа, конечно, однако это было задолго до рождения Христа); между ними пришел и сатана (сатана к Богу. Пришел. Сам. Ну-ну). И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? (Тут Станиславский бы заорал: не верю! Что это Всеведущий Господь тварь свою спрашивает? Гнать ее, давить, гнобить!) И сказал Господь сатане: вот все, что у него (Иова), в руке твоей; только на него не простирай руки своей».
