— Мне сказали, что вы лучший друг Вовы Онисенко? — вежливо спросил он.

— Вовы? Онисенко? Боюсь, я и Володи-то ни одного не знаю, тем более Вовы. Тем более Онисенко. Вы не ошиблись?

— Нет, я не ошибся, он еще на почтовом ящике работает…

— Знаю несколько парней, кто на ящике работает, но никого близко… Друзей нет.

— Его еще, кажется, Биллом зовут…

— А-а-а! Билл. Билла знаю. Так его Вовой зовут? Онисенко? На ящике работает?

Мы потом долго, в несколько кругов смеялись. Володя Онисенко! На почтовом ящике! Работает! Это Билл?

Обычно Билл нигде не работал. Его папа, спецкор главной украинской газеты, и мама — геолог-поисковик, были в разводе. У каждого по квартире, и обе квартиры почти всегда пустые, родители в командировках, в разъездах. Там устраивались загулы, пьянки, отмечались дни рождения. Как-то родители смазливой Люсиной одноклассницы Томы сбились с ног, дочка пропала, дома не ночевала, уже и в милицию обращались. Я спросил у Билла, у него были какие-то свои средства оповещения.

— Возьмем паву банок, — Билл мягко не выговаривал «р», выходило круглое «в»: «паву» или удвоение гласной — «пауу». — Поехали ко мне.

Приехали, он открывает дверь своим ключом, из квартиры крик:

— Не включайте свет, мы голые.

Потерянная Томочка с Левой Маминым сутки из кровати не вылезали.

Леву я не любил. Мажористый такой (слово появилось много позже), слащавый типчик. Про него только одна смешная история.

Он как-то зашел в единственную на тот момент биллиардную и сразу получил удар кием по голове максимальной силы. Кий сломался. Леву в глубоко бессознательном состоянии увезла «скорая помощь», еле откачали. Оказалось, ошибка, его с кем-то перепутали, он принял на себя чужой, им незаслуженный удар. Месяца через два он снова появился в нашей тусовке и стал маниакально рассказывать эту историю, завершая ее одинаковыми словами:

— Теперь я — дурак! У меня даже справочка есть, — доставал медицинскую справку с печатью и совал всем ее в нос.

Ну, то, что он дурак, я знал и раньше. Для этого справка не нужна.

По натуре или по призванию Билл был мелким бизнесменом, предпринимателем, часто занимался тем, что в те дикие времена каралось как спекуляция. Появились первые в истории страны носки с резинками. (Я встречал немолодых уже людей, которые никогда не только не видели, даже не слышали о том, как мужчины носили носки до появления носков с резинками. Были такие ножные резинки, под коленками, к которым носки крепились специальными прищепочками, штрипками вроде женских чулок и поясов.) Билл ездил за ними в Одессу и привозил мешками, покупал у матросиков, вернувшихся из загранки. Попробую нарисовать картину, как он эти носки продавал.

Начну издалека, с того, что Билл шил, умел шить. Нигде не учился, курсов не кончал, сам по себе умел. Он и рисовал тоже. Думаю, что человека неотличимо изобразить он бы не смог, лицо, палец, руку. Он рисовал абстракции в духе Поллака, но получалось здорово. Какой-то ритм в картине, не просто краски в беспорядке, но некий замысел, помысел, стремление. И название завораживающее: «Шлагбаум мысли». Честное слово, Билл был талантлив, может быть не в этом и не в том, а вообще во всем.

Так вот, он шил. На заказ шил. Друзьям шил. С друзей-заказчиков деньги не брал, только материал. Он не только денег не брал, но мерок не снимал и примерок не делал. Все на глаз.

Как-то та же Алка Хабибулина ему говорит:

— Билл, вот материал, пошей мне брюки, штаны в общем, техасы (так тогда мы джинсы называли), если выйдет.

— Ладно. Пошью. А ты мне за это банку купишь (бутылку вина).

— Куплю, конечно, но ты хоть мерку с меня сними, — а сама хохочет — задница у нее специфических размеров, строго на любителя. Их много оказалось в ее жизни.

Билл голову наклонил, один глаз прищурил, задницу эту туда-сюда осмотрел.

— Уже, — говорит, — сфотогаафиоовал.

Мы смеялись, но брюки-то и подошли, и понравились. Так вот.

Пошил себе Билл темный шерстяной костюм-тройку, жилет из того же материала. Бывало, часам к шести собирается группа около «памятника Пушкину», так тогда городскую Доску почета называли. Теперь на этом месте настоящий памятник Пушкину стоит. Доска была громоздким мраморным сооружением со ступеньками, с мраморной площадкой, окруженной мраморными перилами. Стоим трепемся, курим, тогда все курили, девушек разглядываем и оцениваем.

Кто отходит, кто присоединяется, кто-то отойдет прошвырнуться, глядим, а он уже с девушкой, идут куда-то. Время к восьми.

— А где Билл? Кто-нибудь его сегодня видел?

На мраморной площадке возня, и оттуда заспанный, с крошками табака в бороде спускается Билл:

— Кому я нужен?

— Билл! Где ты все время был?

— Так вот же здесь на этой поощадке спав с пяти часов.

В костюме-тройке. Лето, дикая крымская жара, парни в одних майках, да и девушки приоткрываются сколько могут, только Билл в шерстяном костюме-тройке и босиком. Обязательно босиком.

— Билл, тебе в костюме не жарко?

— А ты видел, в чем узбеки ходят? У них еще жавче.

— А босиком? В костюме и босиком…

— Да, тут пвоблема. Пока по Бводвею пвойдешь, все ноги оттопчут.

Вот теперь пора о фокусе с носками.

Подходит какой-то незнакомый хмырь:

— Ты Билл?

— Тебе кто-то на меня показал, ну, значит, я.

— Говорят, у тебя носки на резинках есть.

— Тии уубля пава.

Минимальная зарплата тогда была 45 рублей в месяц, нормальная — около ста.

Чтобы записать этот торговый диалог, понадобилась минута. В жизни было много дольше. Билл выдерживал долгие паузы, например, долго рассматривал клиента. Без презрения, но тщательно, или… В какой-то момент он начинал представление. Медленно поворачивает свою голову набок и выхватывает губами сигарету. Много раз я видел этот фокус, знаю его секрет, но не всякий повторит.

За отворотом пиджака слева был пришит незаметный спереди карманчик ровно на две сигареты, они торчали из этого карманчика и были заподлицо с отворотом. Я видел, как он тренировался. Билл был упорным, может быть даже волевым. Он тратил много времени и сил для пустяка, неповторимого трюка, но на самом деле для нетленки, чтобы его помнили, о нем говорили. Можно было сидеть читать, разговаривать, даже заниматься любовью, пока Билл часами раз за разом, сотни, тысячи раз пытался одним движением всосать сигарету из мешочка. Через час и сотен проб — первая удача, через два часа — полный успех.

Итак, одно движение головы набок и возвращение уже с сигаретой в зубах. Замечали, как изменяются люди, если им без предупреждения показать фокус? Они просыпаются. Они выходят из того состояния, в котором привыкли быть, жить, в новое.

— Ну — ка, ну-ка еще раз!

Еще? Пожалуйста. Билл запускает руку в свою густую бороду и вытаскивает из нее спичку. Я потом тоже носил бородку, не такую пышную, и тоже, подражая Биллу, прятал там несколько спичек, удивлял друзей, но у Билла в бороде помещалось две коробки.

— Можно больше, — смеялся Билл, — но не нужно, отсыеевают.

Эту спичку он на глазах проснувшегося клиента засовывал в карман и вынимал оттуда горящей. Горящей и торчащей вверх как факел на большом пальце руки. Этот фокус, не совру, пробовали делать все мои друзья без исключения, и в хорошую погоду у многих получалось. Билл затягивался, выпускал дым густыми кольцами, и они догоняли одно другое, становились концентрическими…

— Цвет?

К этому времени клиент был уже полностью готов.

— Красные есть?

Билл засовывал руку в карман, пальцами отсчитывал сложенную заранее радугу.

— Такие?

— Здорово! А красные, но поярче?

Снова ковыряние в кармане зрячими пальцами.

— Такие?

— У-у-ух ты! Беру обе пары. А черные есть?

— Такие?

Рекорд терпения и максимум труда Билл вложил во время Московского фестиваля. Стиляги, московский безголовый молодняк готовы были заплатить сколько угодно за иностранное барахло, а уж за виски… Никто не знал, каково оно на вкус, только слово. Билл: