Подоспели еще два этапа с потрепанными, но не сильно изувеченными людьми из взбунтовавшегося полувольного лагеря. Среди новых соседей встретились первые знаменитости: четверо человек с танкера «Туапсе», о котором даже фильм двухсерийный тогда был снят с Тихоновым в главной роли — «ЧП» назывался. Тогда об этом случае все газеты, включая глухо провинциальные, только и писали. Захватили наш мирный (?) танкер в своих водах китайцы с острова Тайвань. Чанкайшистские марионетки. Сняли с судна, держали в тюрьме, плохо кормили, били, уговаривали отречься от Родины. Кое-кто подписал, а остальных стали китайцы малыми партиями отпускать. Сначала в первую попавшуюся страну. Оттуда морячки наши сразу в советское посольство — и их на родину героями. Тогда хитрые тайванцы стали следующих отправлять в страны, с которыми у СССР не было дипломатических отношений. Те и там героически переходили границы, стучались в родное посольство и возвращались. Им дома торжественные встречи, балы и даже кое-кому ордена и медали. Но время идет. Жар героизма остывает. Все меньше почета, тем, кто вернулся, как бы немой укор: «Где так долго были?» Потом еще хуже. Вот наши четверо были отпущены в Бразилии. Без языка, без денег. А среди них был парень — один из самых отважных и стойких, именно его в фильме Тихонов играл. С огромным трудом нашли того, кто по-русски понимал, узнали, где ближайшая страна с советским посольством, перебрались, явились. Их там, в посольстве, пообнимали, расцеловали, похвалили, домой переправили, а тут… Короче, загремели герои среди прочих «врагов народа» с корабля, да прямо в Потьму.

Лично меня интересовало, как им-то фильм понравился? Ничего, понравился.

Дубравлаг — лагерь большой, штук на пятьдесят лаготделений. Из них несколько политических: спецы, общие, режимные, полуре-жимные, смягченные, женский один, больница, инвалидный, кто по второму разу, и отдельно для тех, кто раньше мотал по уголовке… Пока просеешься, курочки к курочкам, петушки к петушкам, как раз к своим попадешь. Только признавай.

Приуральская Мордовия, картофельный край. Местные на зэков и внимания не обращают, эка невидаль — политические. Притерлись за несколько поколений.

Да и не все местные коренные. Многие остаются после своего срока, после ссылки, лишения прав («по рогам, по ногам»). Куда таким деваться? Где у них родина? Где родня?

Зато куры да козы радуются колонне, со всех сторон хвостики вверх сбегаются. Мне тут же в первом проходе множество баек порассказали о нежных отношениях к братьям, а лучше к сестрам нашим меньшим. Не смешно было, а брезгливо. Молодой был еще.

После тюрем, этапов лагерь показался очень даже пригодным для жизни. Бараки между старыми деревьями, огромные незарешеченные окна. Футбольное поле с сеткой, гражданская, не каторжная одежда, прически, галстуки. Народ вполне доброжелательный, нет агрессии, как в камерах у бытовиков. Нет, жить можно!

Это, впрочем, мне еще на «Красной Пресне» старик-шпион Герстель-Пинхус сказал:

— Что? Тги года? Это ж и на пагаше можно отсидеть.

Седьмой

Только два лагеря среди политических были с общим, нестрогим режимом. Седьмой и одиннадцатый. Старожилы говорили, что на них одинаково, на седьмом даже полегче. На седьмой я и попал. И первая задача — как-то себя поставить, как-то определить свое социальное место. Как себя поставишь, так и жить будешь.

В рабочей зоне седьмого отделения Дубравлага делали деревянные футляры для радиол «Урал». И настольные часы «НЧ».

Меня поставили на настольные часы — НЧ. В стране было мало всего. Вариантов ручных мужских часов — четыре, настольных часов было — три. До ареста я НЧ в каких-то домах знакомых уже видел, а вот и самому делать пришлось.

Наждачной шкуркой нужно было до приятной скользкости и блеска начистить деревянную станину этих часов, фундаментальных, как Мавзолей. После этого их покрывали лаком и передавали на свободу, где вольные трудящиеся вставляли им тикающее нутро. Норма на зачистке была 25 НЧ в смену.

Тем, кто выполнял план на 125 % и более, полагались поблажки и льготы как вставшим на путь исправления. Посылки, свидания. Ударники не в столовой-конюшне ели из общего большого котла, а культурно питались в особой, для таких же, как они сами, передовиков. Говорили, что там кормят как в армии, другие — что как в городской столовой. Мне не довелось. Но я видел, как старичок, изменник Родины, сельский староста-предатель при немцах, а ныне сознательный строитель радостного будущего, в наказание за что-то внутрилагерное (может, зарезал кого по привычке) временно ел за общим столом и очень мучился, стремился снова стать в ряды передовиков.

В понедельник мне дали пять штук полуфабрикатов НЧ, и в субботу я вернул их. Четыре в брак и одну в дальнейшее производство.

Одновременно случился в моей биографии позорный момент.

Только я приехал на седьмой, пригласил меня на первую беседу капитан Ершов. Не ведаю, откуда он взял, — в сопроводительных бумагах, видимо, и это есть, — что я всю жизнь во всяких редколлегиях карикатуры рисовал, и предложил мне отрядный капитан оформлять газету. Статьи уже другие зэки в наборе представили.

И я, извиняйте, люди добрые, по неосведомленности, как сука поганая, какие-то рисуночки сопроводительные изобразил. Газету эту вывесили. Подошел ко мне вовсе незнакомый зэк и сказал, что я еще мелкий салажонок, только срок свой начал разматывать и не следует торопиться в ссученную команду записываться. Хотя, конечно, дело мое, теперь за это не убивают.

Я, как мне и судьбой отмерено, сразу полез в очередную бутылку:

— В какие такие суки? Да с чего ты взял? Да за такие слова-для… Да ты у меня-для… — короче, как баклан мелкий.

— Да ты не возникай, — миролюбиво отвечал, не помню даже, как выглядел, на сколько лет тянул, мой доброжелатель, — газеты рисовать — значит на хозяев, на опера работать. Это и есть сучья работа.

По этим двум одновременным причинам пришел я к начальнику отряда просить перевести меня в 51-ю бригаду. Он очень удивился.

Капитан Ершов был местный, мордвин, неопределенного возраста, не старый еще старичок, густо по всему лицу наморщенный, маленький, обиженный или испуганный. Мысли, если они не были простыми приказами, трудно давались ему, поэтому он пребывал в непроходящем состоянии интеллектуальной удрученности.

На мою просьбу он ответил не сразу. Долго собирался с тем, что ему заменяло мысли.

— Ты зачем, ты так, а? Ты зачем, ты туда, а? Ты молодой еще, веришь? Как пацан еще молодой пока. Ты… у меня сын — как ты, тоже пацан есть… — ходить лабиринтами языка капитану было тяжело, но это был единственный доступный ему способ кормить большую семью, и, чтобы не заблудиться, он предпочитал ходить один — говорил монологами. Каждая реплика собеседника помрачала его слабый рассудок, надолго выводила его из себя и так далеко уводила, что он не всегда находил дорогу обратно.

— Тебя кто обидел, а? Зачем в 51-ю идешь, а? Там одни бездельники, знаешь? Правду говорю, они знаешь кто? Стиляги они. Эти еще… как их… тунеяйцы (как раз проходила волна борьбы с бездельниками. Статью придумали)…

У тебя возраст еще молодой, ты еще только оступился и упал на дорогу жизни, ты еще даже опять можешь встать и еще влиться в ряды…

У них зачетов нет, веришь? — никогда не забывал Ершов в это «веришь» вложить драматически-вопросительные интонации.

Ну просто «быть или не быть». Веришь?

— Они все от работы отлынивают, кто им характеристику даст на досрочное освобождение? От звонка до звонка останутся сидеть. Выйдут в своих узких брючках на свободу, а там уже другие стиляги будут, в широких уже…

Ты как сынок у меня, я тебе запрещать не буду, хочешь в 51-ю — сам потом будешь жалеть, вспомнишь капитана Ершова, скажешь: «Какой был умный капитан Ершов, зачем я, такой дурак молодой, ему не послушался?» Веришь?..

У тебя вся жизнь впереди, ты как сынок для меня совсем молоденький, пацан еще, иди искупай свою вину перед трудовым народом, я тебе характеристику дам. Веришь?..