Вот и Лариса. Как-то моментально исчезла ее поэтическая прозрачность. Румянец, здоровый румянец, губы потемнели, приобрели натуральный цвет, и, главное, тело само появилось и обрисовалось. И грудь, и ниже. Популярных женских размеров.
Потом через несколько лет совершенно счастливой жизни Володь-ка ушел к другой. При этом стал как-то придурошно хохотать вместо ответов.
— Родос, скажи, ты сам-то когда-нибудь любил? По-настоящему любил?
Я принял Ларискину сторону и больше с Володей практически не общался.
Она была как неживая. Заторможенная. Долго. Года два. Потом мужик с ее работы предложил ей выйти за него замуж. Я не буду называть его имя, он достаточно известный. Она согласилась, пошла за него, родила ему еще одного парня — Ваню.
Илюшу они усыновили.
Можно сказать, они счастливы.
Володю уже потом из его второй семьи, где он был счастлив, выгнали.
Он свихнулся. С диагнозом. Стал огромным, как его отец.
Живет теперь в Загорянке с Татьяной Павловной. Работать не может, полный инвалид. Не вполне самостоятельный.
Но церковные службы не пропускает.
Татьяна Павловна весь остаток жизни посвятила ему.
Есть такой логический афоризм: после этого не значит поэтому.
Конечно, не значит, а то мне с судьбой не расплатиться.
После того как я уехал, эмигрировал, четверо близких мне людей попали в сумасшедший дом. Константиновского я в последний раз видел в семьдесят пятом году, не позже. Я ни при чем — алиби.
И три моих ученика. Семнадцать лет подряд я преподавал на многих факультетах, тысячи студентов могут сказать, были моими учениками. И я так могу сказать. Но я говорю о близких, любимых, кого я знал по имени и фамилии, с кем многократно общался, чьими работами руководил.
Двое из них выправились. Выправились настолько, что защитили докторские диссертации.
Но один ушел далеко. Дорогу обратно не нашел. Инвалид, высокой категории. Каждый год по полгода в сумасшедшем доме.
А он и в «Яндексе» есть, и стихи его есть, и статья с моим эпиграфом, и моя память его не отпускает.
ВАЛЕРИЙ СЕРГЕЕВИЧ МЕСЬКОВ
За давностью лет
Вот наконец докатились. Валерка Меськов. Валерий Сергеевич Меськов.
На весы не положишь, да и весов таких нет, только у Господа Бога, но вспоминаю всех своих друзей с самого детства: Левка Ферд, Юра Е., Валек Довгарь, Дон, Билл, Паша Малинин, Женя Ермаков, Володя Константиновский (он жив. Из остальных восьми четверых уже нет. Про других — не знаю), Меськов за всю жизнь самый лучший друг получился, к тому же и самый долгий.
Дружба вообще вещь не слишком определенная и ясная. Не яснее, чем любовь. Иные люди говорят, что не верят в дружбу. Так ведь еще больше людей, кто не верит в любовь. Но, правда, сомнительна дружба между мужчиной и женщиной. Лично я не против, но, если кто сомневается, я готов понять и его. Мама с дочкой, отец с сыном. Верится с трудом. Я бы это скорее кровной любовью назвал или еще как-нибудь. Учитель с учеником? Бывает. У меня было. Да и сейчас есть. Но, может быть, признать это можно только после того, после того как разорвалась цепочка: учитель — ученик. А если большая разница в возрасте? А у собаки с кошкой?
Вот я только два примера приведу. Как-то уже недавно, еще Женя Ермаков был жив, я ему по телефону, так, без усиления сказал, что в таких-то годах он был для меня лучшим другом. Он очень удивился. У него совсем других пять имен перед моим числятся. Ничуть не обижаюсь. Дружба и любовь не симметричны. Если один любит другого, то другой — свободен от любви…
Тут вот в Америке нормально: идешь по улице, а тебе негр:
— Послушай, друг…
— Какой ты мне друг? Ты даже имени моего не знаешь!
— Друг, послушай, как тебя зовут?
А многие люди мне говорили, что в какие-то годы были моими лучшими друзьями, факты приводят совместных встреч и событий. А я помню другое и других, а если и это, то как незначительный эпизод.
Острословы сомневаются в том, что Ромео и Джульетта, будь у них возможность, жили бы в любви долго и счастливо. Влюбленность, даже бешеная влюбленность — еще не любовь. Кто, правда, по истине любит? Тот ли, те ли, кто, едва узнав друг друга, готовы умереть, если им помешают? Или те, кто прожил всю жизнь вместе без истерик и без сожалений?
Так же и с дружбой. С одним бились плечом к плечу, а с другим чаи попивали на даче. Какая дружба крепче? Которая дольше. Ровнее. По всей жизни.
А начиналось не так.
Я себя как физиономиста уже охарактеризовал. Что же говорить о наших первых встречах с Меськовым. Представьте-ка: я один из самых старых — мне 25, ему — 17.
Я маленький — метр шестьдесят один, он — за метр девяносто. Я пока еще без пуза, худенький, он тоже худенький подростковой, юношеской стройностью. Я слабый и неспортивный, он — футболист. Я — косоглаз и, как бы это помягче сказать, пока я рот не открыл, не заговорил, не слишком привлекательный, а у него, правда, тоже что-то с глазами, видит не очень хорошо, без очков совсем не видит, но смуглый, с длинными, как у цыгана, черными волосами.
Ну легко ли мне такого полюбить, в друзья себе зачислить?
И это ведь еще не все. Приехал он с юга Украины — не москвич, но сразу же его отца в Генеральную прокуратуру перевели, прописку всей семье дали, а ведь за нее, не знаю, как сейчас, едва ли не убивали, друзей топили, продавали, всякие гадости и подлоги делали. В том числе и мои знакомые. А тут как в кино.
На блюдечке с голубой каемочкой.
И это опять ведь не все.
На следующий год он женился. На дочери генерала!
И в качестве приданого получил квартиру. Квартирка крохотная, хру-это самое-щоба, сами понимаете, на другом конце Москвы, едва ли не полтора часа в один конец с тремя пересадками.
Однако просто для сравнения, никакой зависти: я свою первую квартиру в жизни получил в сорок лет. В Томске. А ему еще и двадцати не было. И в Москве.
Ну так что?
Все это в совокупности тянет на крепкую мужскую дружбу?
То-то же.
Я уже говорил, что мемуары писать — можно получить разрыв органа деликатности (если он есть). Вот на меня наверняка моя дорогая учительница с самой большой буквы Елена Дмитриевна определенно обидится. А ведь я не хотел ее обидеть ни сном ни духом. И о Владимире Александровиче хотел хорошо написать изо всех сил, огромные, уже написанные куски заменял одним словом: «пропускаю». Но где-то в тоне, между строк, между слов, между букв, как между зубов, и не вычистишь, только вместе с зубами, что-то все-таки есть, или кажется, что есть, или попахивает только.
Вот Меськов пишет:
— Пиши как пишется, я все приму и все одобрю.
Ну теоретически-то я тоже так. А вдруг где-то терпения не хватит, чувства юмора. Он вот предисловие к моей книжке «Правила дискуссии и уловки спора» написал. (Вставлю несколько фрагментов из него, единственно, чтобы другом похвастаться.
«Я, Меськов Валерий Сергеевич, с энтузиазмом, уже незнакомым нынешнему поколению, воспринял предложение Издателя написать предисловие к этой книге Валерия Борисовича Родоса. Этот мой энтузиазм определяется несколькими причинами. Во-первых, меня всегда вдохновляла личность самого автора, Валерия Борисовича Родоса, его глубокий интеллект, высочайший профессионализм, умение увидеть в, казалось бы, хорошо известном принципиально новое, блестящий язык изложения, знание осознанных или лишь формирующихся потребностей читателя, обостренное чувство актуальности, а также полная самоотдача в процессе преподавания. Во-вторых, Валерий Борисович Родос сам является блестящим полемистом, знает и умеет то, что является предметом данной работы не понаслышке, не в результате компиляции из уже ранее опубликованного. Я, безусловно, уверен, что данный труд явился итогом бурной полемической деятельности, которую Валерию Борисовичу приходилось вести на протяжении всей жизни и отнюдь не только в академических сферах. Научившись сам отстаивать свои взгляды и убеждения, он решился поделиться этим опытом с другими.
