Казимирович как раз перестал быть членом парткома МГУ, когда он совершил легендарный поступок. Может быть, молодым людям это будет нелегко понять-оценить, но зато, возможно, улучшится их общее понимание ситуации в стране того времени.
Короче, после того как Ю. А. Гастев подбил массу уважаемого народа подписать письмо в ЦК в защиту Александра Сергеевича Есенина-Вольпина, оттуда, из недоступного разуму высока, была спущена инструкция, что поскольку в основном подписанты — преподаватели МГУ, то парторганизация МГУ в лице своей партконференции должна разобрать поступок своих коллег и максимально строго их не только осудить, но прямо наказать. Вплоть до увольнения с «волчьим билетом». Многие, в том числе абсолютно беспартийные, хотели бы на это сборище прийти, послушать, ума и идейной бдительности набраться. Хренушки, контроль был строгий. Я, конечно, не присутствовал. Но много раз слышал о том, что произошло, и от тех, кто там был, и от тех, кому кто-то другой рассказал.
Как-то меня остановил перед входом в здание гуманитарных факультетов незнакомый парень, по виду студент.
— Ты же, — говорит, — с философского факультета?
Ну что же, я человек широко известный, не стал допытываться, откуда он прознал.
— Ну, — говорю.
— Ты такого у вас профессора знаешь, я точно фамилию-то не усек, не запомнил, но странная, что-то вроде Воншило или Вонзилло, что ли, польская фамилия на слух, ты такого знаешь?
— Мой научный руководитель, а что?
И с удовольствием, можно сказать, с гордостью в третий или четвертый раз всю эту историю в версии испорченного телефона услышал.
Излагаю суммарное повествование.
Огромный конференц-зал университета, мрамор, хрусталь и позолота, тяжелый бархат кумачового цвета — торжество советской помпезности. На сцене длиннючий стол с президиумом, человек на сто. В самом центре, главней всех, член ЦК, которому поручено это мероприятие вести, курировать и инспектировать.
Выступают по заранее приготовленному списку. Клеймят, стыдят, пригвождают, позорят, требуют максимально сурового наказания подписантам.
С раной метлой по голой жопе[23].
И вот, каким-то семнадцатым или двадцать шестым в утвержденном списке выходит наш Евгений Казимирович. Его объявляют как всех: доктор философских наук, профессор… Он стоит, ниже среднего роста, голова в плечах, ручки короткие в боксерской стойке. И говорит:
— Вот я вынес с собой Устав (потрясает книжкой в левой руке) и программу КПСС (вздымает другую) и специально пересмотрел их, как и всегда поступаю перед принятием важных решений[24]. Как профессиональный логик, могу сознаться, что не ясно понял происходящую ситуацию. Нас созвали, чтобы мы проанализировали антипартийное письмо, подписанное нашими же товарищами, и по всей строгости партийной совести осудили их. Так?
Уже много было произнесено бранных и обличительных слов в сторону не проявивших бдительность подписантов… Но кто из выступавших до меня хотя бы видел его, это письмо? Кто читал?
Как это так, мы, ученые люди, судим то, чего не знаем?
Я искренне думаю, что там содержится некая противная любому советскому человеку гадость, но какая?
Если бы в этом письме было нечто прямо антисоветское, контрреволюционное, то на это есть передовой отряд партии — КГБ, статьи Уголовного кодекса. Видимо, нет. Поручено разобраться нам. Значит, нарушены некие этические нормы, нанесен ущерб морали строителей коммунизма. Что именно проморгали наши товарищи? Какую заповедь нарушили?
Я полагаю, не можем мы — столь уважаемое и серьезное собрание — осуждать людей, наших недавних друзей, за то, сами не знаем за что. В этих условиях мы не имеем права принимать какое бы то ни было решение. Дайте нам документы, мы их тщательно изучим, классифицируем, выявим ошибки, определим степень преступности и тогда, с полным знанием дела, вынесем справедливый приговор.
Какая-то третья, пятая часть участников были студентами. А социально студенты всегда готовы протестовать. Возраст такой. Иногда очень даже глупо. В любом случае по залу после таких слов Казимировича прошел и стал нарастать шум.
И по звуку — одобрительный.
И тогда прямо из центра президиума встал, воздвигся приглашенный инспектор из ЦК. Не старый еще человек. Встал он как бы несколько вальяжно и держался как бы дружественно-снисходительно.
— Я не должен был и не собирался выступать, только так присутствовать… Но уж раз дело так поворачивается… Вы же, — обратился член к Войшвилло, — профессор логики… — он наклонился к сидящему рядом, тот подсказал фамилию, — профессор логики Вайшилов? Профессор логики, а не понимаете, как вы сами в начале речи сказали. Ничего, я объясню, я именно для этого здесь. Так вот, я скажу, профессор, у вас не все в порядке именно с логикой. Удивляюсь, чему вы студентов учите…
Этим делом занималось непосредственно ЦК нашей партии (голос его взвился). Вы вот размахиваете тут Уставом и Программой, а, видимо, сами плохо их изучали. ЦК КПСС — высший орган партии, вы что??? нашему ленинскому ЦК не доверяете???
И чуть в дудку не свистеть, милиционера звать.
А Казимирович еще со сцены не ушел. Это раз. И не испугался. Боксерским наскоком снова подошел к трибуне, хвать микрофон.
— Не беспокойтесь, — говорит, — товарищ член из ЦК, — тоже с некоторой издевкой в голосе, — если с логикой у кого-то проблемы, то лично у меня тут все в порядке. И, конечно, я знаю, что ЦК — высший орган партии. Но вот в чем загвоздка: если этим документом, как вы сказали, занималось непосредственно ЦК, то зачем нас собрали? Приказ командира — закон для подчиненных! Если высшее решение уже вынесено, то нам только преданно исполнять.
Однако нас собрали и потребовали, чтобы не они, не ЦК, а мы здесь вынесли правильное решение. Видимо, нашли нас достаточно зрелыми. Благодарю ЦК за такое доверие, считаю его правильным и обоснованным. Дайте нам письмо, подписанное нашими товарищами, мы его проанализируем и вынесем справедливое решение.
Ну тут поднялся такой шум, переходящий в рев, что ни о каком заказанном решении и речи быть не могло. Собрание моментально свернули.
Не, не, не!
Даже на секунду не подумайте, что справедливость восторжествовала. Не в той стране.
Через пару всего дней собрали срочный пленум парткома МГУ, всего человек пятьдесят хорошо дрессированных людей, ручных «чле-нышей», и они-то без лишних слов за пять минут все необходимое приняли. Опять обращаю внимание, что все эти пятьдесят — краса и гордость МГУ, профессора, доценты, аспиранты, студенты. Правда, с маленьким уточнением: у всех у них в мозгах уже завелся червь надежды осуществить высшую мечту советского человека — прорваться к главной кормушке страны, стать винтиком всесильной и бессмертной номенклатуры.
Как Войшвилло меня в аспирантуру принял
Другой подвиг Евгения Казимирыча относится лично ко мне.
Кафедра рекомендовала меня в аспирантуру.
Нас всего было семеро специализирующихся, и я хотя и был лентяем и всяко, но в авторитете. Сдали аспирантские вступительные. Мне показалось, что для нас, местных, они были облегченно-формальны, принимающие экзамены профессора нас хорошо знали. Другое дело — приезжие, не закончившие МГУ, им пришлось потуже. Например, на кафедре истории зарубежной философии приблудным принципиально больше троек не ставили. Однако вступительные экзамены — ерунда. Самое главное — комиссия парткома факультета.
Народу ужас как много. Аспирантов на нашем факультете было больше, чем студентов. Комиссия разбилась на две части, чтобы дело шло быстрее. Каждая часть принимала самостоятельное решение, которое потом только визировалось на совместном заседании.
Я не очень боялся. За мной была рекомендация кафедры — раз; у единственного выпускника, у меня уже была статья в «Вопросах философии», в единственном и потому исключительно престижном журнале, где далеко не все доктора могли напечататься, — два. К тому же на факультете меня почти все знали. Ну и еще я не то чтобы фаталист, но так много было во мне уже переломлено, что «ну нет, так нет», что я, заранее не знал, что не возьмут, что ли?
