Сашин отец тоже не мог понять, о какой лодке ему толковал дядя Ваня, но, наконец, понял все и часто-часто заморгал глазами, как маленький…

— Ах вы, родные мои… Да как же это вы?.. Это что же, ведь…

Было решено так: мы все поедем на поезде, а Саша с отцом одни поедут на лодке до самого дома. Не так уж далеко: шестьдесят верст^[23], да по такой быстрой реке, как Ангара, — часов семь–восемь, не больше.

Только в вагоне Юра объяснил нам, почему, я оказался невольным предателем. Утром меня хватилась первой бабушка. Она разбудила Лену, Юру, но те, конечно, ничего о моем побеге не знали. Во дворе меня тоже не нашли, и баба Октя отправилась по квартирам, а Юра перерыл мою кровать, шкаф, тетради и книги и вдруг наткнулся на оставленный мною на столе чистый бумажный лист, на котором я старательно сводил через синьку Степкину карту. Правда, сводил я на другой лист, а на этом остались еле заметные отпечатки всех линий и кружков, даже названий поселков, озера Байкал и Ольхон. А самой заметной был наш маршрут: Иркутск–Хогот–Сахюрты–Ольхон… Вот нас и стали поджидать в Сахюртах и на Ольхоне. В Сахюртах милиционер проспал, а на Ольхоне…

— Ага! А ты считал меня предателем, да? — заявил я Степке.

— Да нет. Я не считал… Ты же по глупости… — серьезно возразил тот и покраснел.

— Значит, ты предатель по глупости, — рассмеялся Юра, — а не настоящий предатель! Просто не умеешь хранить тайны. Разве можно было подкладывать лист? На столе — и то могли быть отпечатки.

«Ну что ж, — подумал я. — Уж лучше быть предателем по глупости, чем настоящим. А все же я тоже ездил на Ольхон, вместе со всеми заработал лодку Сашиному отцу — разве плохо?»

В Иркутске нас встретила только мама. Она даже разрыдалась от радости. А потом мы пешком отправились через весь город.

С каким победоносным видом я проходил по нашему двору мимо вылупивших на меня глаза Стрижа, Вальки Панковича и других мальчишек! Так возвращались домой, наверное, только великие полководцы да покорители океанов!

Естественно, рассказов и вопросов в этот день было уйма. Юра даже рассказал, как он сначала струхнул за меня, как побежал к Сашиной маме, а та сама налетела на него, припомнила ему ворованную рыбу, которую я подарил ей, а потом успокоилась и обещала простить Саше все, лишь бы он вернулся.

А во дворе пацаны рассказали нам свои новости. Оказывается, Коровина, Яшку, Федьку, Вовку и еще нескольких мальчишек тоже приняли в бойскауты, и теперь они ходят в штаб-квартиру все вместе. А еще вчера хотели поймать на Ангаре и избить Волика, но вместо него за водой ходила его мать, тетя Груша^[24].

Я болен

В ту ночь мне опять снилось страшное. Меня окружили бойскауты. Они хохочут надо мной и своими длинными палками тычут в мои почему-то дырявые и залатанные штаны и рубаху, а Яшка Стриж, тоже в форме бойскаута, скачет передо мной и пищит:

— Мальцы, гляньте! Антилигент-то нищенский! Лапоть! Лапоть!

И вдруг отбежал в сторону, таинственно зашептал:

— Тише, мальцы, сейчас его судить будут!

Все расступаются, и из темноты появляется Валька Панкович. С посохом и индейскими перьями вместо шляпы он подходит ко мне и, показав на меня притихшим бойскаутам, внушительно заявляет:

— Он предал вас, дети! Он нарочно подложил чистую бумагу под карту, чтобы вас поймали на острове и вернули домой. Надо его сжечь на костре! Как предателя!

Я замираю от ужаса, пытаюсь бежать, но сотни цепких рук ловят меня, колют со всех сторон посохами и поднимают над зажженным кем-то костром. Пламя обжигает мне голые ноги, жар охватывает все тело, а внизу хохочут, визжат, свистят бойскауты. Я задыхаюсь в отчаянии от дыма, изо всех сил пытаюсь вырваться из огня и зову на помощь бегущую ко мне маму…

…Возле меня — Юра, мама и баба Октя. Все они чем-то встревожены, и на их вытянутых лицах трепещет красноватый отблеск зажженных свечей. Нет, это уже не сон.

— Лежи, лежи, мой мальчик, — ласково, с дрожью в голосе говорит мама.

Мне душно. Меня всего бьет озноб, сменяющийся вдруг сильным приступом жара. Что со мной?..

— Да, да, пожалуйста! — оборачивается к двери Юра, и в детской появляется старичок в очках и белом халате.

Он подсаживается к моей постели, берет своей ледяной рукой мою руку. Я уже понимаю, что это врач. Значит, я действительно болен. Доктор долго изучает меня всего, заглядывает в зрачки, горло, заставляет дышать и, повернувшись к родным, просит их выйти из детской.

— Ну вот, молодой человек, — говорит он, когда мы с ним остались вдвоем. — Что же это вас так расстроило?

— Я на море купался… Я простудился, да?

— Возможно, возможно. Но что-то вас еще очень разволновало, молодой человек.

— Разволновало?

— Вот именно. Мы с вами одни, стесняться меня вам не стоит. У вас стряслась какая-то неприятность? Имейте в виду, мне, как врачу, надо знать только правду, ибо в противном случае я могу выписать вам не тот рецепт, и он повредит вашему здоровью. Ну-с, что же вас взволновало?

Я колебался. При чем тут какие-то волнения, если я наверняка простудился. Такой жар у меня был и на старой квартире, когда я упал с мостика в реку… А может, меня взволновало мое предательство?

— Так как же?

— Я товарищей предал. Только я не нарочно…

— Вот как? Это очень печально, молодой человеку но… Как же это случилось?.. Э-э… с вашим предательством?

Постепенно я рассказал доктору все, что произошло на острове Ольхон и как я оказался невольным предателем. Но врач только улыбнулся:

— Ах, вот как! Это, конечно, весьма прискорбно, но нельзя же все так близко принимать к сердцу. Вы сделали ошибку, и ваши товарищи, наверняка, вам ее простили. А вы так… э-э… не пожалели себя…

Доктор выписал мне лекарство, пошептался о чем-то в коридоре с мамой и Юрой и ушел. А я так и забыл спросить его, чем я болен. Не сказала мне о моей болезни и мама.

— Ничего особенного, Колечка. Просто ты немного понервничал. А теперь спи.

Меня и в самом деле потянуло ко сну. Я закрыл глаза и открыл их, когда за окном был уже день. И первое, что я увидел, — это столик с лекарствами, а над ним улыбающуюся веснушчатую Степкину физиономию.

— Степка! — вскричал я, не помня себя от радости.

— Коля! Колечка! Тише, мой мальчик!.. — кинулась ко мне мама, но я уже вцепился в своего друга.

Мама дала нам со Степой наобниматься и сказала:

— А теперь в постель. Тебе надо полежать. Можете поговорить со Степой, но недолго.

Она поцеловала меня в лоб и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Но я так разволновался, что не знал, с чего начать разговор.

— Бойскауты Волика побили, — выручил меня Степка.

— Когда?!

— Тише ты! Мне об этом нельзя было говорить… Вчера побили. На Ушаковке…

Значит, Степка был прав, что одному Волику будет все равно худо. И вообще худо быть одному…

— В больнице он. Ему железкой голову проломили… А это вот тебе. Ребята послали, — выложил он на стол подкову и письмо старшего милиционера. — У тебя сохранней будет. Да и подкова — она же к счастью, а ты как раз болеешь…

Степка не успел досказать: вошла мама и, несмотря, на все мои протесты, заставила меня расстаться с другом..

— Потом Степа будет приходить к тебе чаще, а сейчас тебя ждет еще один гость.

Опять загадочный гость! Неужели мама снова нашла мне товарищей по своему вкусу?..

Но каково было мое удивление, когда после ухода Степки на пороге появился наш сосед со странностями, художник и пианист Коленов!

— Вот познакомься, Колечка, наш сосед. Елизар Федорович Коленов. Он будет учить тебя играть на рояле..

Я был настолько поражен и, пожалуй, обрадован такому неожиданному и взрослому гостю, что, кажется, даже забыл ответить на его очень вежливое приветствие. А мама ушла, оставив нас двоих, молча разглядывающих друг друга.

— Меня зовут, как вам уже известно, Елизар Федорович. Да-с.

— А меня — Коля.