Я пришел на Ангару как раз вовремя: пацаны раздобыли где-то большую лодку и собрались ехать на острова.

Я еще ни разу не катался на лодке. И не потому, что никогда не было такой возможности, а боялся. Плавать я тогда не умел, а вода в Ангаре холодная, как лед, даже в самое жаркое лето, и не успеешь доплыть до берега, как сведет судорогой ноги и руки. Ведь еще ни один самый лучший пловец не переплывал Ангару! А сколько тонуло! Но мне всегда очень хотелось побывать на зеленых островах и покупаться в чистых и теплых заводях и озерах. Саша потянул меня за рукав:

— А ты, Коль? Айда с нами!

Лодка откачнулась от берега и понеслась вниз по течению, подхлестываемая ударами весел, смехом и криками пацанов. Мимо нас быстро проплывали береговые постройки, плоты, выловленные из воды бревна.

— Гляньте, мальцы, Коровин опять до Панковичей подался!

Мы все посмотрели, куда показывал Стриж. По высокому ангарскому берегу, направляясь к нашим воротам, шел, мелко перебирая короткими ножками, атаман.

— Вот турка! — весело пищал Стриж. — Думает, ему Валька конфетов даст! А он в городе, Валька-то! А Иван опять зазря шлепает. Вот турка!

Мы все смеялись над Коровиным, но крикнуть ему, что он «зазря шлепает», не решились.

Но вот и середина реки. И — о, чудо! Зеленоватая, прозрачная, как стеклышко, вода Ангары вдруг стала желтоватой и мутной. Будто рядом, не смешиваясь друг с другом, текли две разные реки. Саша, заметив мое удивление, сказал:

— Чудно, правда? Это уже Иркут^[11]. Он в Ангару вливается. Грязный он, потому как с Саянов текет, с гор таких, слышал?

Про Саяны я слышал от Юры, а вот Иркут, горную большую реку и такую желтую, видел впервые.

— А озера почему чистые? Иркут же у островов течет, а он грязный.

— Ничто. Ангара враз вымоет, чистый будет. Да вон, глянь, чистеет уже.

И в самом деле, граница между водами Ангары и Иркута стала теряться, и в посветлевшей иркутской воде проглянуло каменистое дно.

Начались прибрежные мели. Чаще заработали весла, зашагали шесты. Лодка, неуклюже ворочаясь из стороны в сторону, теперь уже не плыла, а стремительно неслась вдоль длинного острова, норовя проскочить мимо. Последние дружные взмахи весел, удары шестов — и лодка с ходу врезалась в берег. От сильного толчка я повалился на гребцов, а стоявшие на носу попадали на траву и в воду. И снова хохот, шум, крики. Лодку вытянули на берег и для надежности привязали за цепь к ближайшей раките.

Мы отошли от берега и побежали по густой сочной траве, усыпанной ромашками и жарками.

— Пацаны, скидай одежку! Купаться!

Рубахи, ботинки, штаны полетели в общую кучу, и мы наперегонки побежали к озеру.

— Стойте, пацаны! А костер? Кому костер разжигать?

Решили метнуть жребий и послать дежурного к лодке. Я тянул жребий третьим и, на радость всей веселой компании, оказался дежурным. Пришлось возвращаться.

Тщательно осмотрев лодку и закрепив привязь, чтобы не сбило волной, я пошел в тальник^[12] собирать хворост. Солнце продолжало палить, обжигать плечи, и потому свежесть зелени и тень были особенно приятны. Кустарник то редел, то становился таким густым, что я с трудом раздвигал ветви и продирался в чаще. Незаметно для себя я ушел так далеко от лодки, что очутился на другой стороне острова. Впереди сквозь заросли тальника поблескивала вода. Осторожно, чтобы не оцарапаться о сучковатые ветви, я выбрался из кустов и чуть не вскрикнул: всего в нескольких шагах от меня, подложив под себя калачиком худые голые ноги, сидел наш «сосед со странностями». Он был в своей фетровой шляпе, в белой сетчатой безрукавке и трусах. Костюм его, аккуратно сложенный, лежал на траве. Тут же на газетном листе валялись тонкие ломтики хлеба, лук и ящичек с тюбиками для красок. В левой руке он держал палитру, а правой быстро-быстро водил кистью по почти готовому рисунку. Я сам рисовал, очень хорошо рисовал Юра, но даже Юрины акварельные рисунки сейчас бы показались мне мазней против этого. Вот это художник! Из-под его кисти, как настоящие, появлялись на бумаге зеленые кусты займища^[13], голубое, залитое солнцем, небо, вода. Я невольно потянулся к рисунку, шагнул и наступил на треснувшую под ногой палку, вспугнув художника. Чашечка и тюбик с его палитры скатились и упали в траву.

— Что вам угодно, молодой человек?

— Мне? Мне ничего… Я за хворостом…

Напряжение художника чуточку спало.

— Вам нужен хворост? Но почему именно здесь?

— И совсем не именно, а просто нужен…

— Странно. Как вы попали на остров?..

Карие, почти черные глаза нашего соседа все еще пугливо смотрели то на меня, то на кусты, откуда я появился, но уже не были такими сердитыми, как сначала. Наоборот, теперь они казались вовсе не злыми, даже добрыми. И это окончательно расположило меня к этому человеку.

— А вы здорово рисуете, дядя.

— Вы находите?

— Еще бы! И вода, и все…

— Что вы делаете?!.

Я не заметил, что наступил на упавший с палитры тюбик, отпрянул от него, как ужаленный, но брызнувшая из тюбика краска уже испачкала мою ногу.

— Не смейте подходить! Не смейте! — закричал на меня художник и вдруг кинулся собирать вещи.

В две–три минуты все исчезло в ящике, сетке, и он мелко, по-детски, засеменил к берегу, к спрятанной за кустом лодке. И вдруг снова вернулся ко мне, уже без вещей:

— Позвольте мне считать вас благородным молодым человеком и надеяться, что наше свидание с вами останется тайной для всех ваших товарищей. Могу я на вас положиться?

— Конечно! — едва пролепетал я.

Так вежливо и серьезно, как равный с равным, еще не разговаривал со мной ни один взрослый. Да еще просят меня сохранить тайну!..

— Итак, вы обещаете?

— Факт!

— Прекрасно, молодой человек! Я надеюсь, что вы сдержите свое слово. Прощайте!

Он подошел ко мне, раскланялся, слегка пожал руку и убежал к берегу. А еще минуту спустя его лодочка уже быстро скользила по реке, удаляясь от острова. Я долго стоял, глядя вслед поспешно удравшему от меня нашему «соседу со странностями», пока он не потерялся из виду. Значит, он действительно настоящий художник. Вот бы научиться у него так здорово рисовать акварелью!

Я опомнился, когда где-то над головой глухо прогрохотало небо. Что это? Я задрал вверх голову, но ничего не увидел. И вдруг услыхал отчаянные крики ребят. Ломая кусты, обдирая себе плечи и ноги, я пустился бежать назад, к лодке. Пацаны, прыгая, натягивали на себя штаны и рубашки, вычерпывали из нашей посудины воду.

— Коль! — обрадовался моему появлению Саша. — Айда скорей, сарма^[14] будет!

И, словно в подтверждение Сашиных слов, снова проворчало, рыкнуло небо, а по Ангаре прошла мелкая сизая зыбь. В несколько минут лодка была отвязана, спущена на воду и, выйдя на быстрину, оставила остров. Четыре весла и пара шестов дружно несли ее к середине вмиг опустевшей реки. Ни единого парусника, ни одной рыбацкой лодчонки на всей спокойной ангарской глади! Но что заставило их так поспешно убраться и почему так сосредоточенно, изо всех сил гребут пацаны, если гроза еще так далеко и в небе нет даже тучки?

— Сарма идет, — пробурчал Саша.

— Сарма? Где?

— На Байкале, где же еще. Буря такая, слыхал? На Байкале бывает.

— Нет, не слыхал.

— Про сарму-то? Эх ты! Вот погоди, она и до нас дойдет… Ух, и бурища!.. Да вон она, видишь?

Серая, едва приметная дымка висела вдали над городом, ширилась, надвигалась. Неприятный холодный ветерок пробежал над водой, стрелами ряби забросал потемневшую разом поверхность. Легкая хмарь ватой окутала жаркое солнце, город скрылся в сизом тумане, потемнела, нахохлилась Ангара. Злые пенные гребни волн вырвались из черной мглы, ринулись к нашей лодке, ударили, окатили водой. С ревом, свистом обрушился на наши головы ветер, ослепительно сверкнула молния, а следом с оглушительным треском загрохотал гром. Сердце мое, без того сжавшееся в недобром предчувствии, ушло в пятки, и я бы заорал, что было сил, если бы не рявкнул на меня Саша: