Марианна все больше казалась себе лодкой на волнах океана, которую уносит все дальше и дальше, пока земля совсем не скроется из глаз. Точно так же исчезла земля ее прошлого. Шестьдесят лет прошли, как один день, и ей чудилось, что день этот выпал в каком-то далеком столетии.

Когда Янн вышел из машины и двинулся к ней, она испугалась, что сейчас либо рассмеется, либо разрыдается и не в силах будет остановиться, она так разнервничалась! А ладони у нее вспотели от волнения.

И снова он так на нее смотрел…

Ни один мужчина никогда не смотрел на нее так внимательно; Марианна словно грелась под его взглядом — как в свете прожекторов.

— Привет! — прошептал он, наклонился и поцеловал ее.

На сей раз все три bisous^[125] пришлись почти в уголки ее рта. Он целовал ее медленно, осторожно, а она вдыхала аромат его кожи. От Янна пахло свежим воздухом и чуть-чуть краской, а еще приятным горьковатым лосьоном после бритья.

Янн подвел Марианну к своему дряхлому автомобильчику, открыл перед ней дверцу и не отказал себе в удовольствии ее захлопнуть.

Марианна не знала, куда деть руки и куда смотреть.

Янн мысленно молился, чтобы высшие силы не дали ему совершить величайшую в его жизни ошибку. Последние два дня он непрерывно боролся с искушением приехать в Кердрюк и сказать, что они никуда не пойдут. Но настоящий мужчина так не поступает. Свидание на похоронах. Как только такое взбрело ему в голову?

Янн часто бывал у покойного рыбака Жозеба Пуленна в Сен-Гвеноле в Пенмарке и покупал у него ската и треску. К тому же коротконогий Жозеб помогал Янну, когда тот выезжал в Бигуден на этюды. Янн частенько писал часовню Богоматери Всех Скорбящих Радости, готическую церковь у самого моря, и высочайший маяк Франции Экмюль, рядом с которым деревня Сен-Гвеноле казалась совсем крохотной. Янн любил снимать очки и писать то, что ощущал всеми органами чувств, а не одними лишь близорукими глазами.

Но достаточная ли эта причина, чтобы тащить Марианну с собой на поминки? Янн почти не решался на нее смотреть. Но когда, собравшись с духом, все-таки бросал на нее взгляд, замечал ее улыбку и ощущал, как в нем самом ширится и растет странное чувство, красное и пульсирующее.

Марианна со стыдом осознала, что краснеет каждый раз, когда смотрит на Янна или хочет ему что-то сказать; поэтому она старалась глядеть в окно или на его руки, расслабленно и уверенно лежавшие на руле.

Наконец, встретившись в очередной раз глазами, они невольно одновременно улыбнулись.

Воцарилось прекраснейшее безмолвие, какое Марианне когда-либо доводилось слышать.

Когда после получасовой поездки вдоль побережья они добрались до порта Сен-Гвеноле и на молу их стали торжественно приветствовать многочисленные дочери, внуки, кузены, зятья Жозеба, Марианне впервые сделалось немного не по себе. Особенно когда женщины: и те, что постарше, — в традиционных нарядах и белых кружевных чепцах на соломенном каркасе, по обычаю бигуденских крестьянок, и те, что помоложе, — в праздничных платьях и белых шейных косынках, — а потом и мужчины, стали по очереди ее целовать. Пока она обменялась с каждым поцелуем в щеку, прошло пятнадцать минут.

В конце концов она дошла до старушки в бигуденском наряде: она стояла у стола, на котором возвышалась урна. С лицом, изборожденным морщинами, точно кора столетнего дуба, она словно опиралась больше на эту урну, чем на свою трость.

Только теперь Марианна поняла, зачем собрались здесь все присутствующие.

Стали разливать ламбиг, и двое мужчин перенесли стол на рыбацкий катер, пришвартованный у причала. Капитан приспустил бретонский флаг. Завели мотор, и Янн подал Марианне руку, помогая ей пройти по коротеньким сходням.

Когда катер оставил далеко позади прибрежные волны, с шипением разбивающиеся об утесы и камни, и вышел в открытое, мерно несущее свои воды море, скорбящие близкие стали по очереди бросать в пучину горстки праха.

На ощупь прах напоминал мелкозернистый песок, и Марианна надеялась, что случайно не взяла в руки и не раздавила сердце или тем более глаз покойного. Разжав за поручнями пальцы и глядя, как пепел уносит ветер, она пожелала незнакомому Жозебу счастья в загробном мире. Если все так, как ей поведала Паскаль, то море — величайшие врата в тот мир богов и духов, где будущее, прошлое и настоящее едины и неразличимы. Море напоминало церковь и остров, последнее песнопение, исполненное пронзительной нежности и кромешного мрака.

Несколько мужчин и женщин стали на носу катера и затянули gwerz, бретонский плач.

«La brise enfle notre voile, voici la première étoile qui luit sur le flot qui nous balance. Amis, voguons en silence, dans la nuit tous bruits viennent de se taire, on dirait que tout sur terre est mort…»^[126]

Что пели эти люди, Марианна понимала только сердцем, но постигала их глубокие чувства. Это была бесконечно проникновенная баллада, и Марианна ощутила, как глаза ее щиплет от слез.

Душу ее переполняло умиление, и она нащупала руку Янна. Он сжал ее ладонь, а потом обнял Марианну за плечи и привлек ее к себе.

Когда по щеке ее скатилась слеза и повисла на губе, Янн осторожно отер соленую скорбь с ее рта и прикоснулся губами к ее теплому виску. Так они стояли рядом, отдаваясь воле судьбы.

На какое-то мгновение Марианне показалось, будто все это заранее было предрешено им в вечности. Будто просыпаешься ночью между двумя сновидениями, когда на миг воспринимаешь реальность не как при свете дня, а такой, как она есть. С печатью рока.

Когда они причалили, скорбящие друзья и родственники снова двинулись к дому Пуленна; на яблонях висели ожерелья из ракушек, сад украшали деревянные жеребята, в честь Пуленна^[127]. Поговорив с вдовой и на прощание сказав ей священную триаду: «Жозеб всегда хранил верность трем вещам: себе самому, своей семье и Бретани», — он протянул Марианне руку, и они ушли с поминок. Теперь скорбное собрание более походило на летнее празднество, дети играли в догонялки и дергали за хвост кошек.

В машине Янн и Марианна какой-то миг смотрели друг на друга.

— Это было… чудесно, — тихо сказала Марианна. — Спасибо.

Янн облегченно вздохнул и повернул ключ зажигания.

Они поехали дальше в Кемпер, столицу департамента, решив сходить в Музей изящных искусств.

Янн не пытался объяснить Марианне, что изображено на той или иной картине. Он хотел увидеть, откроют ли они Марианне свои тайны или замкнутся в себе.

Перед картиной Люсьена Симона «Сожжение водорослей», на которой крестьянки жгли водоросли на фоне упрямой часовенки в Пенмарке, море обрушивало пенящиеся волны на берег, небо низко нависало над водой и землей, а ветер вздымал крылья чепцов и передники, Марианну охватила дрожь. Изображенная на ней часовня Богоматери Всех Скорбящих Радости существовала до сих пор и выглядела совершенно так же, как в тысяча девятьсот тринадцатом году, когда ее написал Люсьен. И так же, как пятьсот лет тому назад, когда ее только возвели. Эта красивая и строгая приморская церковь по-прежнему будет существовать, когда Марианна уйдет из жизни, когда Янн, Колетт, Лотар и все остальные тоже исчезнут с лица земли, когда все они умрут. Лишь камни и картины были бессмертны.

Марианна внезапно ощутила неизмеримый ужас от мысли, что может умереть прежде срока, не успев насладиться жизнью, когда придет ее последний час, не успев насытиться жизнью сверх меры, до предела. Никогда еще она не испытывала такой жажды жизни: сердце ее, казалось, вот-вот разорвется от мучительного сознания, что она столь многое упустила. Никогда еще ее недавний замысел не представлялся ей большей изменой самой себе, она ведь хотела добровольно, преждевременно казнить самое себя.

И все это открыла ей картина.

Янн обнял ее, ощутив биение сердца, словно стремившегося доказать, что не все еще потеряно! «Каждую секунду у тебя есть шанс выбрать иной путь. Открой глаза — и увидишь: мир существует, и ты ему нужна».