Мадам Женевьев возносила всем бретонским богиням благодарность за новую кухарку. Марианна прибралась в гостинице, выстирала и выгладила тонны простынь, наволочек, скатертей и гардин. Марианна возродила гостиницу к жизни.

Женевьев убедилась, что ее черное платье застегнуто на все пуговицы, и так туго зачесала волосы, что у нее заболели виски. На сей раз ей повезло. У Марианны была такая широкая душа, что туда мог зайти танкер. Хозяйка гостиницы пожалела, что сама она не столь отзывчивая и добросердечная.

Да, и в ее жизни бывали мгновения, когда казалось, что ее душа способна вместить все. Когда рядом с ней был тот, кого она любила, когда она кожей ощущала обнаженность бытия, по сравнению с которой все делалось не важным, когда любовь переполняла ее сердце и оно было готово принять в себя весь мир.

Но потом все изменилось. Судьба обрушила на нее свой гнев. Женевьев вздохнула и вышла из ресторана на набережную. На террасе садовники как раз высаживали однолетние сеянцы в фаянсовые горшки и выкашивали неопрятную траву у входа в гостиницу.

Лорин стояла, обняв метлу, которой должна была подметать террасу «Ар Мор». «Mon amour, oh, mon amour, — шептала она метле, — je t’aime^[94], я тебя хочу, прямо сейчас, да, сейчас», — повторяла она и стала пританцовывать, прижав метлу к груди.

— Лорин!

Та в испуге выпустила метлу и со стуком уронила на блестящий пол. Лорин покраснела до самой челки.

— Да что с тобой! Ты совсем замечталась!

— Да, мадам. Я вообразила, что это мой возлюбленный, и мы оба голые, и он…

— Молчать! — гаркнула Женевьев.

Лорин подняла метлу и прижала ее к себе.

— Иди домой и мечтай там!

— Но его там нет.

— Его и здесь нет.

С этой девицей Женевьев теряла терпение. Природа создала ее влюблять в себя мужчин, а что она делала вместо этого? Сама влюбилась без взаимности.

Мадам Женевьев вырвала метлу у Лорин из рук.

В это мгновение на набережную по пандусу съехал старенький «рено».

Женевьев побледнела и вцепилась в ручку метлы.

Из «рено» вышел высокий, жилистый человек в джинсах, в белой рубашке с закатанными рукавами. В молодости он, вероятно, был хорош собой, а теперь его красота превратилась в выразительность, мужественность и силу, чувствовавшуюся во всем его облике.

— Это не?.. — пролепетала Лорин, от удивления широко открыв глаза.

— Да, это он. Иди в кухню, сейчас же! — приказала мадам Женевьев.

Лорин повиновалась.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Женевьев Эколлье у человека, который подходил к ней осторожно и робко, как пугливый олень.

— Да вот приехал посмотреть, где будут останавливаться мои будущие клиенты, — ответил он голосом низким и бархатным, как ре-мажорный аккорд. — Ты, судя по всему, скоро снова откроешь гостиницу?

— Что ж, посмотрел — и уезжай, kenavo^[95].

— Геновева… Пожалуйста. — Его печальный взгляд на мгновение остановился на ее непроницаемом лице и тут же скользнул прочь.

Мадам Женевьев прижала к себе метлу и, выпятив грудь и вскинув голову, направилась в «Ар Мор».

— Геновева! — позвал Ален Женевьев Эколлье нежно и умоляюще.

Марианна спряталась за угол неподалеку от заднего входа; она не хотела подсматривать и теперь бросилась в огород за пучком тимьяна для Жанреми.

— Ты сказал сегодня Лорин что-нибудь приятное? — небрежно спросила она, вернувшись в кухню.

Жанреми протянул Марианне ведро мидий и жестом велел ей удалить бородки.

— Я сказал ей, что она очень красивая.

— Ничего ты ей не говорил, triñschin.

Жанреми проворчал что-то невнятное, встряхивая кастрюлю с уже очищенными и кипящими в мюскаде, сливочном масле и луке-шалоте мидиями.

— Ты знаешь мужчину, который сейчас приезжал?

— Угу, — хмыкнул Жанреми. — Ален Пуатье. Из Розбра, с другого берега. Он наш конкурент.

Повар выложил мидии на блюдо, отделил неоткрытые, процедил через сито отвар, вылил его в кастрюлю поменьше и засыпал туда муки.

Марианна передала Жанреми шафран, сливки и нежирную сметану, и он выпарил с ними отвар. Марианна стала размышлять, какую же сцену она только что наблюдала.

«Нет ничего холоднее сердца, которое некогда горело».

Ален Пуатье — не просто конкурент, это человек, из-за которого лицо Женевьев навсегда застыло, и теперь душевные движения отражаются на нем только ночью, но никогда в присутствии людей.

«Интересно, — подумала Марианна, — а у меня было бы другое лицо, если бы мне удалось убедить собственного мужа полюбить меня, уважать или хотя бы раз подарить один-единственный цветок?»

19

Прошло несколько недель. Гуляя ранним утром по берегу моря, Марианна вслух перечисляла все поэтические синонимы прилагательного «серый», которые выучила до сих пор. «Печальный», «горностаевый», «грусть, внезапно охватывающая посреди веселья», «невзрачный», «первозданный». У бретонцев существовали сотни слов для наименований серых оттенков небес и воды. Они жили на земле, по которой хотелось идти все дальше и дальше, забывая о времени, забывая, где припарковал машину, забывая о собственной прежней жизни и больше никогда не возвращаясь.

Марианна не могла нагуляться по тропинкам Финистера, по густым лесам, вдоль берега моря, по усыпанным цветами, заросшим буйной травой лугам, обрамляющим розовые утесы.

Улицы были узенькие, извилистые, гранитные дома — старинные, готовые выдержать любую бурю, окнами по большей части обращенные прочь от моря.

Проходя неподалеку от Кердрюка по деревушке Керамбай, она заметила, что над золотистым, насыщенного цвета, пшеничным полем возвышается менгир. Колосья волновались вокруг него, словно волны под беспокойным западным ветром. Марианна вспомнила, что рассказывал ей про эти магические, ростом с человека камни Поль: под Рождество, в полночь, менгиры отправляются на берег, чтобы испить морской воды. В оставленных ими котловинах таятся сокровища. Если хочешь добыть их, нужно поторопиться, иначе с двенадцатым ударом колокола окажешься погребен под камнями.

Подходя к Кердрюку с востока, через лес, Марианна услышала выстрел. Он эхом отдался в ее ушах, а потом наступила абсолютная, зловещая тишина.

Услышав из кухни короткий, резкий хлопок, Эмиль Гуашон понял, что лишился очередной экономки.

Он достал из коробка последнюю спичку, чиркнул ею по серной полоске и дрожащей рукой поднес ее к чаше с бретонской яблочной водкой.

Дверь в библиотеке, где он сидел, с силой распахнулась и ударилась о полку, на которой стояло собрание сочинений Монтескье. Пламя спички погасло.

— Это чудовищно! Она пыталась меня застрелить!

— Это была моя последняя спичка.

— Я ведь всего-навсего готовила сливовый пудинг, мсье, и попросила ее передать мне корицу! А она что делает? Хочет меня пристрелить, как паршивую дворняжку!

— Ну и как мне теперь прикажете пить ламбиг?

— Как вы только выносите, мсье, всех этих грязных, блохастых тварей, трехлапых дворняг, одноглазых кошек, а еще кормите их с лучших тарелок, c’est dégoutant!^[96]

— У вас не найдется спички, мадам Рош?

Он внимательно осмотрел источник этого оглушительного, трескучего шума.

«Молодым женщинам ум заменяет красота, старым ум заменяет красоту». Мадам Рош одно другое не заменяло, потому что ни красоты, ни ума судьба ей не отмерила изначально.

— То, что творится в вашем доме, просто греховно! Греховно!

— Благочестие проистекает из желания во что бы то ни стало заявить о себе, — сообщил Эмиль мадам Рош.

Мадам Рош захлопнула рот, как мышеловку. Ее колючие карие глазки так и впились в Эмиля: в них не читалось ни капли душевной теплоты.

— Я увольняюсь, — выдавила она из себя.

— Bon courage^[97], идите с Богом и передавайте Ему привет, скажите, пусть заглянет к нам как-нибудь.

Эмиль подождал, пока с грохотом не захлопнется тяжелая дубовая дверь в передней, пока не затихнет скрип гравия у нее под ногами и не удалятся семенящие шажки. Знакомый звук.