— На оманский манер? Валяй. Можешь даже загримировать меня. Я уже снимался разок в хулиганской роли, — разрешил я Скефию и не заметил, как оказался посреди какого-то городка.

Те же нагромождения домов, что я уже видел сверху, пальмы, лавчонки со всякими товарами, тканями, мешочками, горками специй.

Единственная на всю округу башенка торчала на возвышении среди тех же белёных домиков-муравейников и отличалась от других строений хоть какой-то вразумительной формой и расцветкой.

Появились прохожие в таких же, как у меня белых балахонах пониже колен, но в шапках. Шапки были тоже белые, тоже тканевые и какие-то закрученные. Все оманцы оказались мужчинами, все были только в балахонах и сандалиях, или кожаных вьетнамках. Кое у кого имелось оружие в виде одноствольных ружей с длинными стволами. В общем, я хоть и был без шапки и без бороды, но почувствовал себя своим. И балахон на мне имелся, и оружие.

«Переведёшь мне их речи? И мои им? Про напряжённость надо расспросить. Вдруг, это они воевать собрались? Ружья же просто так с собой не носят. И размагнитить меня не забудь», — переговорил я со своим поводырём.

— Фух! — снова Скефий переплюнул ответом местную жару.

— Вот и славно. Привет всем жителям. Как жизнь? — поздоровался я с продавцом и покупателями ближайшей лавки.

— Хвала Милосердному, — ответил продавец из-за прилавка.

Что-то меня насторожило, и я поспешил удалиться. Потопал дальше, собираясь разыскать кого-нибудь без бороды. Желательно ровесника.

Побродив по торговым рядам, поговорив несколько раз с оманцами разных возрастов, снова истребовал сокрытия и поторопился вернуться.

Испугался совершенно чужих людей, чужой культуры, а особенно того, что этот городок Ближнего Востока оказался прифронтовым и совсем не святым. Не поверил я, что всё окружавшее меня имеет хоть какое-нибудь отношение к моей правильной вере и к моим поискам Святой земли.

То, что Бог один, здесь звучало, как един, православные оказались правоверными, а война какой-то Дофары здесь продолжалась уже больше десяти лет.

Несмотря на короткие, но познавательные лекции о местной религии, истории и достопримечательностях, я решил закругляться и попробовать найти свою затерявшуюся землю в другом месте, где ещё нет войны, и Босвеллии растут не вопреки всему на свете, а благодаря хоть какому-то человеческому участию.

«Выращивают они кокосы, финики и даже бананы, и что? Царица Савская какая-то жила здесь в приснопамятные времена. Зачем же они разрушили её замки? Теперь, говорят, руины остались. “Сходи, погляди на руины”. Да кому они интересны?

Дразнятся ещё Искандером. Три раза говорил им: «Александр». Хоть бы хны. Может, Скефий им так переводил?

Даже папка нашей Богоматери тут похоронен, оказывается. Только ему имя какое-то оманское придумали – Аль-Амран. С Павлом поговорю, узнаю, как правильно его звали.

Что ещё? Гонки на верблюдах. Анекдот наверно. Но сказали, они после войны будут, значит, не шутка. А с городком так и не разобрался. То ли Салана, то ли Руб-Эль-Хали, то ли Мирбат-Вахиб. Кто что хотел, тот то и говорил.

На Адмирале потом погляжу и сверю. Или в школе на карте мира.

И ладан мой здесь запросто на рынке продаётся. Кристаллы, как янтарь. Ну и на кой он им тут? Церквей-то у них нет. Или есть?

Разузнал, называется. Вопросов больше, чем ответов. В сто раз больше, чем до полёта. После Америки такого со мной не было», — думал я, возвращаясь пешком и всю дорогу работал мозгами.

— Подбрось уже, что ли? — попросил мир, но тщетно.

Пришлось ковылять босиком по раскалённой дорожке, пока на берегу не закончились каменные буераки, и я забежал в океан. Дальше уже по мокрому песку пошагал. На него то и дело забегали пенившиеся волны океана, поэтому он был прохладным.

Нездоровую суету я увидел сразу. Вся моя компания, завидев меня, вскочила на ноги и вылезла на берег, начав судорожно и споро одеваться.

— Куда торопитесь? — крикнул я издалека, чем ещё больше озадачил своих с бойцов.

Всех, кроме Дульсинеи Оленьки. Она уже была при полном параде, только без куртки.

— Что у вас случилось? Возврат же будет мгновенным. Прямо на огород к деду, — успокоил я сотоварищей.

— На каком это он? На арабском? — начали совещаться между собой цепные и охотничьи. — Чего привязался? Всех, как рентгеном просвечивает. Не иначе, колдун местный.

— Совсем перегрелись? Это же я. Искандер. Нет. Искандер! Искандер. Тьфу, ты! Хватит шутить, Дедморозыч! — крикнул я миру, всё ещё не понимая, что же так встревожило моих братьев, и почему моё имя из моих же уст всё время звучало не по-русски.

— Где наш старшой? Запропастился, гад. Чего этому бородачу надо? Скорей бы уже вернулся, что ли, — продолжили шептаться мои перепуганные ребята-декабрята.

— Очумели? Вот он я. Или вам глаза отвели? Или меня… Загримировали? Ешеньки-кошеньки! — наконец-то, дошло до меня, от чего вся моя банда уменьшилась ростом и струхнула, не признав меня.

«Опять подрастил?» — задумался я и почесал бородку.

— Всё. Я топиться. Всплыву, когда собой стану! — заорал я что было сил, а все вокруг оживились и засмеялись вслед за Оленькой, которая уже давно нервно похохатывала, готовая вот-вот лопнуть.

Я исполнил, что обещал, и нырнул, как можно глубже. Зашёл, занырнул взрослым оманцем, а всплыл уже помолодевшим, снова в русской рубашонке и игрушечным ружьишком наперевес.

— Аль Медина Хали-Мирбат, — подразнил я набором непонятных слов из своего оманского лексикона, а потом уже и по-русски: — Испугались? Я и сам не знал, что подрос. До последнего момента. А Егоза наша знала. Смеялась с самого начала.

— Мы тоже такими будем? Когда состаримся? Бородатыми? Толстыми и страшными? — посыпались комментарии на мою взрослую внешность.

— От толстых слышу. Я же себя со стороны не видел. Но, думаю, это снова тридцати трёх летний вариант был. В пятнадцать же ещё безбородые. Точно. Запомнили мою рожу? Если что натворите, в кошмарах приходить буду и по-арабски кричать: «Салана Камаль Вахи-и-иб! Руб-Эль-Гони или Поги-и-иб!» — разрядил я хоть небольшую, но, всё равно, напряжённость на Ближнем Востоке.

Насмеявшись, все мы переоделись и приготовились к телепортации к Павлу на огород.

— Мы готовы. Можешь отправлять нас по домам. — доложил я Скефию, и в то же мгновение оказался вдвоём с Оленькой всё на том же неизвестном оманском пляже. — Ш-шутки? — спросил я у неба.

— Мы обратно на тарелке. На НЛО. Так надо, — невозмутимо сказала соседка.

— Валяйте, — выдал я Павловское «добро» сразу обоим, и Оленьке, и Скефию.

Нас приподняло, втиснуло в стеклянную двухместную тарелку без верхнего колпака и понесло вдаль.

Тарелка-НЛО почти вся была прозрачной, и пока я разглядывал её мудрёное внутреннее устройство, она уже поднялась высоко-высоко над землёй и замерла.

— Снова шутки? — начал я пламенные и возмутительные речи, как вдруг, ясно расслышал снизу от себя армавирскую новогоднюю канонаду.

— Здесь твоя война, — вздохнула Оленька и уставилась в прозрачное дно тарелки, через которое, как в увеличительное стекло всё было видно, как на ладони.

— Но это же не Оман. Хотя… Полуостров, вроде, всё тот же. И кто с кем? Наших там нет? Дед рассказывал, как бы далеко от нас это не было, всё равно, должно задеть, — начал я общаться с Ольгой, а видеть в ней Скефия.

— Четырнадцать пятьдесят местного. Началась Война Судного Дня. Египет и Сирия против Израиля. С двух сторон на него набросились. Хотят вернуть Голаны и Синай.

— Откуда зна… Ёшеньки! Сюда, что ли, Угодник уехал?

— Сюда. Иерусалим проверял. Чтобы святыни ваши не затронуло. Не затронет.

— А что там за самолёты? Над Армавиром не такие же летают?

— Чудак. Советские самолёты и напали. «Миги» с девятнадцатого по двадцать пятый. И у Египта, и у Сирии. А у Израиля другие.

— Ближе нельзя? Глянуть на танки и переправы? Одни взрывы только видно, — попросил я.

— Скажи и за это спасибо. Потом. После того, как жертв уберут, свожу тебя, чтобы на всю жизнь запомнил. И танки, и самолёты, и прочие консервные банки.