— Earth. Так вот, откуда у американеров и англичан название земли. Думают, что мир землёю называют? Или землю миром? Товарищ Эс. А я-то, дубинушка, Бог знает, что подумал, — разочаровался и возгордился я одновременно.

«Получается, что по родному Скефию и все остальные миры по-английски товарищами Эс кличут. Заглавный товарищ, который сегодня совсем не товарищ», — соображал я перевёрнутыми мозгами.

Тем временем мы уже вовсю неслись над морем.

Неудобно разглядывать всё вверх ногами, но всё равно интересно. Синее-синее море с барашками на гребнях волн напоминало синее небо с облачками, и когда наша Америка приступила к взлёту в это самое море, я вздрогнул и зажмурился.

Не мог справиться с чувствами взлёта, который на самом деле был посадкой. Снижением, а не подъёмом. Может, поэтому пропустил все подробности посадки на остров. На первый в моей жизни остров со спавшим вулканом и гейзерами.

— Распрягайся. Мы на месте, — доложил дед, и я раскрыл глаза.

— Где же вулкан? — опешил, когда не увидел из-за тумана вершину горы с кратером на макушке.

— А ваше благородие уже выздоровели? — покосился на меня дед.

Пока соображал, о чём он спрашивает, дед начал раздеваться прямо на бережку небольшой, но достаточно глубокой лужи, со всех сторон обложенной валунами и камнями. В эту лужу или, скорее, маленькое озерцо впадал, а потом вытекал прозрачный ручеёк с горячей водой, отчего и она сама, и вся округа была погружена в бледный еле прозрачный туман.

— Меня что, уже простили? Дед, мне снова мозги на место вправили. Я теперь всё вижу, как обычно. Всё ногами вниз, — обрадовался я подарку товарища Эс.

Дед сначала раздевался и складывал свои вещи на Америку, которая вросла в землю рядом с озерцом-запрудой, а потом неожиданно зашвырнул всю эту охапку в воду чуть ниже по течению горячего ручья, со всех сторон заросшего буйной осенней растительностью.

— Мир, сделай старику доброе дело. Простирни покуда я на процедурах, — попросил он Скефия и, отбросив палку в сторону, начал осторожно входить в подобие заводи не более метра в глубину.

Дедовские тряпки сначала нырнули в воду, потом покрылись какой-то мутью с пузырьками воздуха, потом муть и пузырьки унесло вниз по течению, а вещи остались плавать возле бережка.

Павел опустился в бассейн в рубахе и трусах, которые прямо на нём покрылись той же пузырившейся мутью, и «стирка» повторилась.

— Обнажайся и в воду! После взлёта разглядишь остров и океан. И простирни всё, что на себе. Мир о том попроси. За минуту всё высохнет, вот увидишь. Он нынче добрый.

Согласился же на счёт твоего прощения, так что, получай удовольствие. Это и есть паратунка или паратунька. А я, с твоего позволения, расслаблюсь.

Дед зажмурился и повис в толще горячей воды, раскинув руки в стороны, оставаясь на поверхности только своей бородой и лицом, а я, перестав озираться по сторонам, снял с себя обувь, куртку и оставил их вместе с полотенцем на Америке. Потом прямо в одежде залез в кипяток, выбрав место, которое было помельче, чем дедово, после чего попросил Скефия о стирке.

Поначалу вода просто обжигала и никакого удовольствия от вулканического погружения я не получил, а вот, когда всё тело привыкло к теплу, оказавшемуся не таким уж и кипящим, я тоже воспарил, оставив над водой только нос и глаза.

Наш каменный бассейн был не более двадцати шагов в длину и пяти-шести в ширину. Течение в ручье оказалось довольно ощутимым, и по телу то и дело пробегали волны более тёплых струй, доставая до кожи через одежду. Получался какой-то водный массаж с тепловыми контрастами, от которого я расслаблялся ещё больше.

«Спасибо тебе, Скефий. Спасибо за стирку. Спасибо, что ты незлопамятный и невредный. Конечно, нужно нашего брата в рамках держать, но и Горынычей для него тоже надо иногда запускать», — грезил я, паря в небесах, а не в горячей ванне на склоне невидимого вулкана.

— Вылезай. Перекури малость. Отдышись минут пять. Для сердца так надо. Потом, когда зябнуть начнёшь, обратно в воду. И не больше трёх заходов, запомни. А шмотки на ветки развесь. Пусть проветриваются, — вернул меня на грешную землю руководитель вулканической экспедиции.

Дед оказался на бережку и уже без рубахи. Его вещи были выжаты и одни из них свисали с тонюсеньких веток каких-то кустов, а другие валялись на гладких валунах у берега ручья.

Я выбрался из воды и последовал его примеру. Снял с себя всё, кое-как выжал, потом часть разбросал на камнях покрупнее, а остальное развесил на жёсткие стебли низкорослого бамбука. Тело моё задышало жаром, отдавая окружавшему воздуху лишнее тепло, а сам я почувствовал себя почти невесомым. В общем, полотенце мне не понадобилось.

— Так на чём мы остановились? — решил дед продолжить нашу беседу, присев на штатное место, теперь летающей Америки.

— Я уже не помню. А про Угодника ты говорить не настроен.

— Одно мне скажи: как далеко и в какие такие дебри ты забрёл или вскарабкался? Чему такому наловчился или приключился, что тебе уже родной мир тормоза выпячивает? — безо обиняков спросил дед, кое-как отдышавшись, а из него самого так и валил пар, будто он изнутри закипал праведным гневом.

— Ты сейчас сам интересуешься, или тебя мир подзуживает? — спросил и я без всяких задних и перевёрнутых мыслей.

— Как же я тебе объясню? Может, я сам, а может, он. Если сомневаешься, то и не говори ничего.

— Занесло меня намедни. Бог знает, куда занесло. Насилу домой добрался. Насмотрелся небывальщины всякой. Или фокусов. А, может, нафантазировал от недостатка понимания и соображения. Сам толком не знаю, что со мной случилось. Только я теперь самым неправильным стал, и все миры из-за этого на меня ополчились. И родной перевёртыш тоже, — начал я «Песнь о Вещем Александре» из дальнего далёка, чтобы по дорожке к своему секрету можно было успеть передумать о нём рассказывать.

— Не бредишь? А то, на тебя глядя, сам я в себе неуверенным становлюсь. Все мы под Богом, под миром. Без их пригляду из нас даже удобрения, извиняюсь, не вылезут, не то что слова и мысли. Или поступки, опять же. Так что, не переживай. Это всё комедия. Да, почитай, вся наша жизнь комедия. А плачешь ты, или живот от смеха надрываешь, без разницы. Им так сподручней. Нравится им, что мы о себе мним всякое. Что мы самостоятельные и за всё про всё ответственные.

— Это ты сейчас леща копчёного ему в конфетный фантик заворачиваешь? Он не поведётся. Я точно знаю, что я самостоятельный. И все решения принимаю сам, — не согласился я с невесёлой дедовой философией.

— Ну-ну. Знай. А мне пора нырнуть. Уже тело куриться перестало, — прервал дед расспросы и поплёлся в бассейн.

Я тоже поднялся и поспешил в жаркие водные объятья. Больше Павел не пытался разговорить меня, и мы, поныряв и попарившись еще пару заходов, закончили наши водные процедуры.

— Теперь хорошенько вытрись и оденься. Чай, тряпьё твоё уже высохло, — распорядился дед, когда наши тела немного отдышались, подсохли и остыли.

— Одного не пойму: на кой баба Нюра твои шмотки к себе таскает, если ты их миру в химчистку сдать можешь? — удивился я, когда начал готовиться, как следует полюбоваться на океан, остров и его дремавший вулкан.

— Одно дело стирать, а другое штопать. Я же не хамею. Готов к обратной дороге? Полотенце не забудь.

— Здесь, правда, медведи водятся? — только успел я спросить, когда поудобней расселся рядом с Павлом, как вдруг, мы оба сильно вздрогнули и, под чёрно-белые вспышки, вместе со скамейкой-путешественницей в одно мгновение оказались у дедова двора.

— Получается, с возвращением, и с лёгким паром! — не растерялся Павел.

— Сам же просил так возвратить, — разочаровался я, что обратное путешествие оказалось скоростным и безынтересным. — Мы снова дома, снова утром. Ну, спасибо тебе за банный турпоход.

— Не за что. Сам теперь туда дорогу найдёшь. А медведей там не счесть. Ежели что, мир зови. Пусть он с ними борется, — отозвался дед и поплёлся во двор, оставив меня на Америке наедине с вулканическими думами.