С этих пор у меня появилась вредная привычка заниматься несколькими делами одновременно. Думать или слушать одно, а делать или контролировать другое. Правда, никакого Цезаря или Ленина в связи с этим из меня не получалось, и я всякий раз ронял, или ломал… В общем, портил что-нибудь одно из двух, но это меня никогда не останавливало.

По крайней мере, я пытался научиться работать двумя руками одновременно. И не просто одновременно, а одной совершать одно действие, а другой совсем другое. Я так развлекался. Голова-то у меня одна, а рук две. Вот и пробовал контролировать их разные движения одновременно. Поначалу всё, конечно, коверкал, но потом начало получаться.

Мама недоумевала, и как это я умудрялся приходить домой с уже выполненными домашними заданиями и опережавшими знаниями по устным предметам. А я, просто, читал учебники, как обыкновенные книги. Причём, прямо на уроках.

Иногда она беспричинно нервничала и заставляла всё переписывать, чтобы было аккуратнее и чище, но и это меня не расстраивало. Я уже имел опыт монотонного и повторявшегося переписывания заданий своей команде, поэтому, никогда особо не реагировал. Смотрел в глаза, не говоря ничего, и выполнял её капризы.

В конце концов, она смирилась с тем, что у старшего сына никогда не будет каллиграфического почерка, и перестала заглядывать в тетрадки, продолжая контролировать только дневник. А в нём было, что контролировать. Иногда было. О поведении, о препирательствах, о невнимательности, высоком самомнении, и тому подобное.

В моей «неправильной» памяти о тех временах полным-полно ярчайших картинок и подробнейших воспоминаний, только не родных, а альтернативных. Потому что за ту неделю, которую прожил в Изумрудном Армавире, ничего подобного успеть, просто, физически не мог.

Например, как пристрастился «обкрадывать» библиотеки. Поначалу только школьную. Заходил в неё сокрытым, выбирал что-нибудь интересное или запретное для меня, вписывал в свою именную карточку, чтобы не подумали о пропаже этих книжек, и выходил уже с фолиантами и томами под мышкой. А когда догадался, что могу и в других местах озорничать тем же образом, пошёл вразнос. Только уже никаких карточек, естественно, не заполнял. Фактически воровал, а практически одалживал. Родителям только приходилось глаза отводить от всего этого букинистического безобразия. Разумеется, не без «драконьей» помощи. Ещё от Серёжки всё прятать, куда-нибудь повыше, чтобы ничего не прочитал.

И одалживал я уже не только словари и энциклопедии, а и некоторые учебники по астрономии, занимательной математике, физике, неорганической химии, электротехнике, географии и новомодной информатике.

* * *

По приходу из школы, сразу же улизнул к Угоднику, чтобы поговорить с ним о прошедшем праздничном вечере и получить кое-какие инструкции на будущее. Что отвечать папке и мамке на их самогонные или кровнородственные вопросы, а также бабуле о её казарме с сыночками-солдатами. И куда задевалось его обещанное плацебо, и когда Стихия удвоит или утроит Адмирала, и в таком духе. И всё это я планировал сделать в звуконепроницаемом месте. В подвале.

— Здрав будь, барин. Как вам ноне загорается? Тучки осенние не мешают? А то я их мигом руками разгоню, — прицепился я к Павлу, дежурившему на штатном месте, когда достиг его владений.

— Мы не баре. Мы малограмотные и голутвенные. Это вы американские миллионщики. — ответил дед взаимностью. — Как жизнь-малина? Хоть чем-нибудь лупит по кумполу для острастки?

— Вашими молитвами. Ещё как драконит. Иногда уши бантиком завязываются. А где постоялец? Который владелец американского лисапета.

— Опоздал ты. Он уже отбыл по назначению. В дальнюю командировку отправился. Покинул нас вместе с урчащей нехристью, — сразил меня дед неожиданной новостью.

— Как же так? А я? А мне, почему ни слова, ни полслова? — пролепетал я, почувствовав, как уходит из-под ног земля.

— Каждой блошке доложить, чтоб могла спокойно жить? Он не обязанный. Он казак вольный, — отрезал дед.

— Как это, вольный? А мы? Семья его. Папка, бабуля?

— До вчерашнего вечера, как вы без него обходились? Да, и ненадолго он. Сказывал, как с кризисом уладит, так сразу вернётся. К Новому году, как штык, будет.

— Он вчера меня такое заставил делать! И семью мою разволновал дальше некуда. Как же я без него со всеми справлюсь? Они же меня за пару дней доконают, а не то что до Нового года.

— Какой такой срамотой ты вчера занят был, что теперь без его глаза не выживешь? — поинтересовался Павел, явно зная о всех песенках и стишках.

— Хватит обо мне. Ты, случаем, не знаешь, в какую он сторону подался? В нашем мире или… В другой круг?

— На кой тебе знать? В гости к нему собрался? Там дело не шутейное и не детское. Там война может случиться. А одним миром, как ты уже сам соображать обязан, это не обойдётся. Во всех соседских нужно также всё охолонуть. Или вскипятить, чтобы быстрее на убыль пошло. Он сам решит, что проще. И знания у него о том из будущего имеются. Только всё и наперекосяк пойти может. Сам же такой бедовый опыт имеешь.

— Война? СССР с кем-то воевать собрался? — ужаснулся я. — Или на нас кто войной идёт?

— Мы теперь держава сильная. Мимо нас теперь ничего просто так не проходит. Так что, каким-нибудь боком, а всё одно заденет, как ни пляши.

— Значит, всё-таки в первом круге, — сделал я неутешительный вывод. — А с кем война? Папку на фронт не заберут?

— Я же говорил, блошка. Всё на себя мерит. У нас, кроме как по телевизору, никто о той беде и знать не будет. И то мимо ушей всё пропустят. А беда не шутейная. Может быть не шутейной. Для того Николай отправился на его работу.

— Какая беда? Какая война? — взорвался я, не в силах переварить дедовых намёков, хотя от души всё-таки отлегло, когда тот пообещал не отправлять моего рядового-необученного родителя на неизвестный фронт.

— Помни про яблочко. Зреет. И нарыв на Святой земле тоже созреть должен. Займись тем, чем планировал. Это его слова. И ещё что-то про извинения. Но я перед тобой виниться вовсе не обязан. Так что, изыди, куда собирался.

— На Святой земле? Где это? Или она у нас вся святая? — задумался я, но о том, что Павел проболтался, так и не догадался.

— Завтра четверг. А по этим дням даже Иисус в баню ходил. Значит, готовься к купанию в вулкане. Ежели ещё не передумал, конечно, — сменил дед тему нашей военной беседы.

— Какие вулканы? Завтра война может случиться, а мы с тобой голыми попами сверкать будем, — возмутился я до глубины души.

— Я те Иисуса не зря приплёл. Он наперёд знал, что его в пятницу распнут, а всё равно в баню пошёл. С тех с пор этот день Чистым четвергом называется. Если надумаешь, милости просим в пять утра.

— В баню в пять утра? Шутишь? Ты же говорил, что… Недавно парился. Точно. Когда я из второго круга явился, ты на солнышке вялился и про парную у Дуньки… Во. О паратуньке рассказывал.

— В воскресенье дело было. Что с того? Радикулит мой вежливо о том попросил. А по четвергам я, как завсегдатай. Как Курильский курилка, — изрёк дед что-то для меня невразумительное.

— Ты по утрам куришь? Или это такое выражение?

— А где я те ванночки природные сыщу? Вулканов на Фортштадте, слава Богу, нет. Вот и летаю по утрам на наши острова. На Курильские. На Кунашир или Итуруп. Ну, или на Камчатку. Там и там на склонах дремлющих вулканов ключи горячие бьют. А природа их облагородила или люди, мне какая разница. Прогреваю спину, да руки-крюки, чтоб кое-как шевелились. Да, что я перед тобой распинаюсь? Захочешь о том узнать – приходи. Небось, не проспишь. А проспишь, невелика беда.

Я догадался, что дед неспроста затеял банный день, но всё равно загорелся желанием слетать к настоящим вулканам, пусть даже дремлющим, и к их горячим источникам. А об островах я даже не мечтал. Только вот, где эти Курильские острова находятся и почему они так называются, я не знал.

— Значит, ты хочешь, чтобы я до школы сходил с тобой в баньку? Может, слетаем вечером, как все нормальные люди? Вернее, сходим. Опять не так. Слетаем в то время, когда все нормальные люди ходят.