— Что же ты делаешь! — обижается на меня отражение детства.

«Всё получилось, — думаю я умиротворенно. — Всё, как было, так и будет. Круг замкнулся. Радуйся мама Кармалия или печалься, но я всё сделал так, как надоумил ухарь-отец, папка-творец. Прощай… всё!»

Заканчиваю со своими стариковскими чувствами, вытираю слёзы и возвращаюсь домой.

* * *

— Получилось! Здоров, чертяка! — набрасывается на меня, как на старого знакомого неведомый парнишка.

— Здравствуй, — приветствую я в ответ. — Куда я попал?

— Туда, куда надо. Теперь можешь думать и говорить. Это, брат, наше убежище. Здесь головастикам и самим можно думать, и младшим помогать. Мы у старого Бога за пазухой. С его, разумеется, разрешения, — несёт несусветную чушь мой новый знакомый.

— По мне так простая пещера. Побольше нашей, конечно, но не похожа она на пазуху Бога, — объясняю я своё мнение о месте, в которое незнамо как угодил.

— Осматривайся. Пока тут никого «бесчеловечного» не шастает. Ха-ха-ха! — смеётся новый знакомый над своей шуткой.

— Как тебя звать? Может, познакомимся сначала? — предлагаю я пареньку на пару лет меня постарше.

— Как и тебя, Головастиком. Только я из грозди Августинии. Сестры твоей Кармалии. И я из мира Вериллия, — продолжает он свои басни. — Вообще-то я Свет-Пересвет. Или просто Пересвет, или Перец, или Перчик, или Светик. Как хочешь, так и зови. Здесь друг на друга за такое не обижаются.

А про пазуху ты зря. Это, действительно, место у самого настоящего Бога. Он уже скоро умрёт. Через пару тысяч циклов. Поэтому разрешает, как самый старший из них, из Богов, нам здесь скрываться и от миров, и от Богов. Заодно, веселить старика, как можем. Чтобы кровь по его жилам журчала, молодость вспоминая.

— Понял. А меня Александром зовут, — представился я.

— Да тебя, почитай, все знают, кроме тебя самого, — снова залился смехом Пересвет. — В курсе, сколько легенд о тебе и твоих приключения ходит? Тебя же в академиях посредников изучают. Как ты лихо всё улаживал да за месяц-другой между целыми гроздями миров разницу сглаживал.

— Враки всё это, — отмахиваюсь я.

— Пока, может, враки, но живём и надеемся, — смеётся новый знакомый, не уставая.

— Зачем звали? У меня там… Утюг не выключенный, — пытаюсь пошутить, но у меня не получается.

— У тебя там Ясень не выключенный. Вернее, связанный. А звали для ознакомления. Искру получил, значит, пора к нам. Обвыкнешься, и твоя очередь следующего головастика звать. Вон, в той книге о нём и прочитаешь.

Я смотрю в сторону, указанную Пересветом и вижу Димкину довольную рожицу.

Глава 25. Кубанские перекрёстки

— Очухался, ирод? Всё утро плакал во сне. Бредил о чём-то. Меня ногой отталкивал. А ещё взрослый называется. Не стыдно тебе, дяденька посредник? — насмехался надо мной Димка с утра пораньше.

— Когда тебя увидел, тогда и прослезился, — признался я, почувствовав на лице невысохшие ночные слёзы.

— По мамке соскучился? — посочувствовал Настевич.

— По папкиному ремню, — крякнул я и вскочил с дивана, собираясь в ванную.

— Ругаться не будешь? — потупил глазки младший коллега.

— Что натворил?

— Крестики из твоего пиджака достал и мамке отдал. Она их сразу на нитку, и мне, и себе на шею. А два других приготовила для Дашки и её мамки, — признался напарник в содеянном.

— Это давно нужно было сделать. Я про них напрочь забыл. Больше никаких сюрпризов? Говори быстрее, а то, я… Опаздываю к поезду.

— Ничего плохого. Я за завтраком всё остальное расскажу, — пообещал Димка.

* * *

— Докладывайте, — велел я мамке и сыну, сурово взирая на место, на котором бессовестно отсутствовала новая буржуйка.

— Не успели мы. Но там всё, как надо справили. Ей Богу, один в один получилось. Разве что, тряпки разных цветов, — доложил Димка.

— А как ближайшие родственники? — всё ещё строго спросил я у Насти.

— Ой, спасибо тебе… — завелась она с пол оборота.

— Конкретно, пожалуйста. Я и так ночи напролёт рыдаю, — пресёк я лишние сантименты.

— Всё хорошо. Теперь мы вместе. Теперь мы смелее. И друг за дружку будем горой. Теперь на душе намного легче будет. Спасибо тебе, — отрапортовала вдова, собравшись с силами.

— Теперь точно всё будет по-другому. Стало быть, пора мне с Димкой дверь к соседям долбить, — сказал я самоуверенно, будто знал, как это делается. — Кстати, у вас сейчас два шкафа?

— Два, — испугалась чего-то Настя.

— Который просверливать будем?

— А это удобно? В шкафах дырки? Как мы к чужим людям…

— Эти чужие ещё вчера были такими родными, такими слезливыми. Если хотите общаться, значит, понадобится к ним лазейка. Так что решайте, узнавайте, договаривайтесь. А мне в Закубанье пора. Обещал там с бумагами разобраться, — сказал я и встал из-за стола. — Кстати, если решитесь на проход в зазеркалье, знайте, что он великой тайной будет. Никому постороннему ни-ни! И веточек, как в букете приготовьте пару штук. С Димкой ими в бурении шкафов потренируемся.

Я отправился на лоджию, а Настевич увязался за мной.

— Я вчера не работал и сегодня не буду? — спросил он обиженным голосом.

— А кто мамку туда-сюда по мирам таскать будет? Я? Быстро разберёшься и ко мне в станицу, — наказал пострелу.

— Шкафы что, с дырками будут?

— Нет же. Просто, открываешь леву дверцу, входишь в шкаф и закрываешь за собой. Дальше внутреннюю дверцу сверлишь и… Айда в твою комнату, покажу, как всё будет работать, — перестал объяснять и собрался показывать на Димкином гардеробе, заодно домысливая, что и как нужно будет делать.

А Настевич с детской шалостью, смешно стучась в левую торцовую дверь «Трио», уже входил в шкаф. Потом, прикрыл её за собой, потом, стучался в левую внутреннюю, и так далее. Благо, что ни полок, ни вешалок в его зазеркалье пока не было. Несколько раз я вытерпел его баловство, а потом потребовал сделать ещё раз правильно и серьёзно.

Димка всё повторил быстро и точно, но, всё равно, рассмешил меня, поздоровавшись на выходе:

— Здравствуй, двадцать третья мира города Армавира.

— И запомни: это не шутки. Мне девчушка всё объяснила, когда во сне её видел. Точно не помню, как дело было. Зато знаю теперь, как проходы между мирами строят. А я о таком знании, знаешь, как долго мечтал.

* * *

Настя и Димка остались дома, а я, сговорившись с Кристалией о сверхзвуковой доставке к Ольговичу, взял все стопки накладных и сложил в авоську, чтобы забрать с собой. Потом выгреб из консервной банки жменю серрубликов и замер, готовясь к старту.

— Можно, — выдохнул, когда не смог вспоминать, что же видел во сне о Закубанье.

Кристалия, как мастер своего дела, сначала плавно вынесла меня на улицу, а потом так рванула в сторону Фортштадта, что я сразу же захлебнулся от встречного ветра.

— Кх-кх-хорошо, что так быстро, — откашлялся я, а потом поблагодарил двадцать вторую за быстроту. — Спасибо, мастерица.

Потом пошагал по станице, надеялся услышать быстроногое эхо «крест-крест».

— Крест! Крест! — возопило вовсе не эхо, а любитель шашек наголо Чехурда. — Ведьмак вернулся. Крестик твой осквернить чаял. Еле успели его из петли вытащить, а то бы точно на нём удавился.

— Не может быть, — поразился я до глубины души. — Сведи меня к поганцу.

Чехурда пошагал в сторону сараев для хранения ящиков, верёвок и прочего колхозного инвентаря, на ходу рассказывая о чрезвычайном происшествии.

Толпу станичников я услышал издалека. Некоторые из них то и дело требовали отрубить шашкой голову, другие грозили сжечь колдуна. И обязательно быстро и без покаяния, пока тот не вспомнил свою силу и не навредил закубанцам.

— Оказывается, ты здесь не один любитель шашкой махать, — обратился я к провожатому.

— Уже пробовал, — признался Чехурда и погрустнел. — Не поднимается рука, и всё тут. Какая никакая, всё одно живая душа, хоть и колдовская. Не поднимается. Он и сам как умолял, чтобы его пришибли. Всё жалился, что даже на том свете наш крест видно, и нет от него покою всем чёрным душам. Особливо его. А он и живет в аду прямо под нами.