— Жги, коли, руби! — прокричал он издалека.

— И вам не хворать, — прокряхтел я и сбросил непривычно тяжёлую ношу наземь.

— Снова с подарками?

— Мы всегда не с пустыми руками.

— Что на этот раз? — начал он допытываться.

— Семя из стран заграничных для посадки тюльпанов тепличных.

— Можно гляну? — спросил он разрешения.

— Твои они. Твои. И, между прочим, бесплатные, — протянул я голландский мешок неугомонному станичнику.

— У нас говорят, что за бесплатное бес платит. А это, я так понимаю, кредитное семечко. И не семечко вовсе, а луковки? Точно они тюльпанные?

— Взойдут, увидишь. Мне на иноземном объясняли. Из первых рук, так сказать. Картинки этих цветов показывали и гарантировали, что настоящие тьюлипсы. А по-нашему тюльпаны. Только вот, красные они, или ещё какие, я так и не понял. Бери свой кредит.

— Беру-беру, — закивал Степан, потом завязал мешок и закинул его в пролётку. — Кстати, я тут узнал про парники и теплицы. Решили с мамкой и то и другое за зиму построить. Как у вас со стеклом и лесом? Их и полиэтиленом можно обтянуть.

— А какая разница между теплицей и парником? — решил я узнать о том, о чём сам же ораторствовал.

— Я думал, ты знаешь. Парник накрывает растения и не дает им сгинуть от весенних заморозков. А теплица повыше строится и отапливается. Ею круглый год кормиться можно, — растолковал Ольгович.

— Ты агроном, ты и решай, что строить. А с деревом и стеклом я помогу. Бланки требований у меня имеются. Могу тебе их отдать, сам заполнишь. Напридумаешь всё, что захочешь, потом закажешь, не промажешь. Строй хоть парник, хоть теплицу, хоть баню для царицы.

— Вот спасибо. А тары прикупить ещё можно? Бочки с клёпкой? В сборке только-только руку набили, а уже всё кончается. Ну так как? — с умоляющим взглядом спросил Ольгович.

— Расскажешь мне про Макара, а я решу, как, — выпалил я неожиданное условие.

— Про Доброго косаря? Так это Смерть наша. Приходит по доброте своей, только когда жизнь кончилась. И под корень: «Иттить иху!» И ты уже на небе. Вот мы и выкрикиваем его присказку, когда работаем. Намекаем, что жизнь наша ещё не кончилась. Спрашиваем-выпрашиваем, как старики учили. Ты что, не знал? Ну, тебе-то простительно. С твоими хлопотами и заботами за нашими глупостями не поспеешь.

Когда тебя с бумагами ждать? Я всю ночь мозговать буду, так что, жду в скором времени. И за расчетом… Ах, да. Кредит. Так мы эти рублики сразу на дело и пустим смело. Будет у закубанцев на зиму оплачиваемая работа.

— Мозгуй. А мне крестника домой загонять пора, а то темнеет уже. Так что, бывай Степан. Мечтай, считай. Твоя очередь заботиться о Закубанье, — простился я с Ольговичем и пошагал из станицы, подальше от глаз, собираясь отбыть к Насте в квартиру, где сразу же завалиться спать.

Глава 24. Ночь вещих снов

— Здравствуй, половинка, — приветствую я второго себя.

— Здравствуй, четвертинка, — откликается «я».

Мы встречаемся в огромном аэропорту со стеклянными стенами, а вокруг здания – гигантские самолёты, вертолёты, между которыми снуют самолёты поменьше.

— Как сам? — спрашивает половинка. — Расскажешь, что натворил, или подождать объединения? Ладно, после удочки всё узнаю, а сейчас глазей и не переживай. Память восстановится. Пусть как хотят исправляют, а только наша голова по-особому устроена. Головастая она у нас. Искристая, — смеётся второй «я».

Мы проходим в зал, в котором полно пассажиров, одетых не по сезону, и я замечаю прозрачные трёхгранные пирамиды, стоящие в конце помещения.

После регистрации пассажиры поочередно входят в хрустальные башенки высотой в два человеческих роста. Причём, в одну грань входят, словно в жидкое зеркало, а из двух других выходят уже по двое. Даже сумки и чемоданы у новых близнецов совершенно одинаковые.

— Улучшенные разделители поставили? — спрашиваю я у половинки.

— Эти сразу всё в головах исправляют. Теперь процесс заселения молодых миров гораздо быстрее. Но, сам понимаешь, мне и тебе такое не грозит. Идём к нашей удочке?

— Сейчас, — тяну я время и продолжаю разглядывать давно знакомый аэропорт «Домодедово-Мирное».

Мы проходим к столику регистрации и одновременно прикладываем правые ладони к широкому экрану прибора, похожего на телевизор. Сверху вниз по экрану пробегает светящаяся полоска, после чего раздаётся сигнал похожий на писк.

— У вас всё в порядке. Проходите к «УДОЧ-КА», — приглашает нас регистратор, взглянув на включившуюся зелёную лампочку.

Мы проходим и становимся лицами к двум граням пирамиды, на фундаменте которой я читаю название: «УСТРОЙСТВО ДВОЙНОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА – КОМПЕНСИРОВАННОЕ АВТОМАТИЧЕСКОЕ». «Так вот ты какая, удочка Скефия», — думаю я и усмехаюсь.

— Мы, как всегда, налегке. Без багажа. Идём? — предлагает второй «я».

— Марш, — командую я и делаю шаг в зеркальную грань.

* * *

— Санька! — зовёт кто-то издалека. — Санька, не спи!

— Что он там? Никак не сообразит, что мы его вызываем? — спрашивает второй голос у первого.

— Сейчас ещё раз попробую. Уже должно получиться, — говорит первый и начинает звать снова. — Санька!

— Может, головастиком его обозвать, — советует второй голос.

— Ты представляешь, сколько головастиков Санек отзовётся? — отвергает совет первый голос.

* * *

— Бери, дорогой, барашка. Без денег бери, — уговаривает меня Бикмеюшка с незабываемым акцентом.

— Лучше скажи, почему, куда бы я ни забрёл, всегда на тебя натыкаюсь? На твою юрту, на твоих помощников? — спрашиваю я раздражённо.

— И на моих баранов? — хохочет в ответ старый знакомый.

— На них тоже. Главное, что каждый раз своё «дала-кай» мне говоришь. А всего страннее то, что ты всегда и везде меня узнаешь. Ты же не таджик, не узбек, не туркмен и не…

— Я же русский. Ха-ха-ха! — издевается он. — Как тебе не стыдно в этом сомневаться?

— Если бы не смуглая кожа, за русского сошёл бы, — соглашаюсь я.

* * *

— Скефийский! Головастый! Санька! Приём! — снова слышу я далёкий вызов.

— Как он? — спрашивает второй голос. — Может, не получил ещё свою искру?

— Получил. Уверен на все сто, — отвечает первый и продолжает: — Во-во-во! Клюёт, как говорит дед Паша. Не думай. Ни о чём не думай! Сто раз ни о чём не думай, и получится.

Я начинаю повторять команду и считать: «Ни о чём не думаю. Раз. Ни о чём не думаю. Два…»

* * *

— Как теперь с душами? Первое поколение у раздвоенных, всё также наполовину бездушное? Один с фибрами, а другой только с разумом и телом? — спрашиваю у себя после прохождения стеклянного «УДОЧ-КА», и сам себе отвечаю: — Теперь и её раздваивают. Ущербные получаются, зато живые. А у нас временное раздвоение. Только для работы в дальних мирах. Потому наша не раздваивается, и мы себе кажемся прозрачными. Понял? Ну спасибо, что просветил. А откуда ты… — замолкаю я, заметив на себе подозрительные взгляды других пассажиров.

«Когда после удочки сам с собой разговариваю, точно выгляжу ненормальным», — думаю я и становлюсь на площадку для экспресс-перемещений по мирам первого круга.

* * *

— Слушай меня, неуч. Это не колдовство и не магия. Это правильное и доброе дело на благо миров, — втолковываю я колдуну Ясеню.

— Знаю я. Крещёный уже. Видал, Крест, что у меня на груди твой подарочек выжег? — оправдывается он и расстёгивает рубаху.

Я вижу у него ожог во всю грудь в форме восьмиконечного православного креста, хотя на нитке у него висит обыкновенный деревянный крестик.

— Извини, что опоздал родиться и тебе пригодиться. Смотри ещё раз, — командую я и начинаю показывать фокусы.

Беру бланк «требования» и заполняю его, записывая в колонки названия изделий.

— Бочка деревянная заливная на пятьдесят литров – сто штук. Есть, — озвучиваю свои записи.

— С датой… С датой я так и не понял. Ещё бы разок, а? — просит о чём-то Ясень.